Андрей разрешил беглой Оксане переночевать в сарае, но она знала подробности исчезновения его дочери

Оксана хотела сказать: «Не надо», — и не сказала.

— Паша. — Андрей почти смеялся в трубку. — Паша, она жива, слышишь? Живая. У меня её фотография, взрослая, работает в аптеке, в белом халате. У неё Светланины скулы, Паша.

Оксана слышала голос в трубке, неразборчивый, мягкий. Потом он стал громче, отчётливее.

— Не делай ничего без меня. Слышишь, Андрюша? Ничего. Я приеду завтра. Мы всё решим вместе. Ничего сам.

— Хорошо, — сказал Андрей. — Хорошо, Паша.

Он убрал телефон и улыбнулся ей. Улыбка вышла неловкая, непривычная для его лица. Оксана улыбнулась в ответ.

Когда он ушёл в дом, она села на койку и достала из кармана автобусный билет. Мятая бумажка, выцветшая печать. Прибрежье — Яровск. Дата — прошлый октябрь.

Она вспомнила, как он кричал Дубровскому: «Ты купил мою дочь на крыльце, при людях, при охране». Вспомнила, как утром отдал письмо Ткачу, как ночью в первые же десять минут позвонил ему про медальон, как сейчас, счастливый, рассказал про аптеку, про халат, про скулы.

Ему семнадцать лет врёт кто-то из тех, кто рядом. Она не знала, кто. У неё не было ни одного доказательства. А если она скажет Андрею, что не доверяет его лучшему другу, он выставит её за ворота той же ночью. Так же, как выставил Раису Степановну.

Оксана погасила лампу. До утра она сидела в темноте, сжимая билет.

Первый автобус из Прибрежья уходил в 6:40. Оксана стояла на той же остановке, где четыре дня назад её нашёл Андрей. В пуховике Ткача, в шапке до бровей, с фотографией аптеки во внутреннем кармане. На сиденье в сарае она оставила записку, сложенную вдвое: одну строчку. «Я вернусь к вечеру».

Автобус был полупустой. Сонная кондукторша, две бабки с сумками. Мужик в рабочей куртке. Оксана села у окна в самом конце. Мужик в рабочей куртке сидел через проход. Он развернул газету и, зевая, начал читать.

Оксана машинально скользнула взглядом по странице и увидела своё лицо во всю первую полосу. Тюремная фотография, короткая стрижка, прямой тяжёлый взгляд. Крупный заголовок: «Беглая убийца может скрываться в нашем районе». Мужик перевернул страницу, так и не подняв глаз. Автобус тронулся. До Яровска было четыре часа пути.

Яровск оказался маленьким городком на холмах. Деревянные дома вперемешку с серыми пятиэтажками, дымы из труб, собаки у магазинов. Водонапорную башню Оксана увидела ещё из окна автобуса. Красный кирпич, остроконечный шпиль, ржавый флюгер. Она торчала над крышами, как палец, указывающий дорогу.

Оксана сошла на конечной и пошла прямо на неё. Шапку она натянула до бровей. Подбородок спрятала в воротник пуховика. Аптека «Семейная» стояла на углу, на первом этаже старого двухэтажного дома. Та же стеклянная дверь, та же вывеска. Башня за крышей стояла точно так, как на фотографии.

Оксана остановилась на другой стороне улицы, у ларька с газетами, и посмотрела через стекло. За прилавком стояла она. Белый халат, тёмные волосы в хвосте, бейджик на груди. Перед ней старик в ушанке высыпал на прилавок мелочь, пересчитывал и сбивался. Девушка не торопила.

Она подвинула к нему коробочку с таблетками, взяла ручку и что-то крупно написала прямо на коробке. Показала пальцем, объяснила. Старик кивал. Потом переспросил, и она объяснила снова, так же терпеливо, ни разу не взглянув на очередь за его спиной.

Потом, когда старик наконец ушёл, девушка на секунду задумалась, глядя в кассу, и потёрла бровь согнутым пальцем, костяшкой снизу вверх. Оксана видела этот жест несколько раз за эти дни. Так Андрей тёр бровь, когда читал протоколы за кухонным столом, когда думал и не замечал, что делает.

Оксана перешла улицу и толкнула дверь. Над головой звякнул колокольчик. В аптеке было тепло, пахло лекарствами и мятой. Очередь рассосалась, у прилавка никого не было. Девушка подняла голову.

— Здравствуйте. Что вам?

На бейджике было написано: «Олеся, фармацевт».

— Бинты, — сказала Оксана.

Голос сел. Пришлось откашляться.

— Эластичные. Два.

Олеся повернулась к полке. Оксана смотрела ей в спину и не знала, как начать. Она репетировала всю дорогу, четыре часа, и все слова разом пропали.

— Двести сорок, — сказала Олеся, кладя бинты на прилавок.

Оксана не достала денег.