Андрей разрешил беглой Оксане переночевать в сарае, но она знала подробности исчезновения его дочери

Олеся смотрела на неё секунду-другую, потом лицо её изменилось. Не испугалась, а закрылась, будто захлопнули ставни.

— Вы та женщина, — сказала она тихо, — из колонии. Мне про вас рассказали.

Оксана не успела ответить.

— Мне сказали, что вы придёте, что будете говорить про моё детство, про моих настоящих родителей.

Олеся отступила от прилавка на шаг.

— Что вам нужны деньги, что вы уже одну старуху в колонии убили. Уходите.

— Олеся, послушайте, это неправда. Я не…

Рука девушки скользнула под прилавок. Где-то в глубине аптеки тонко и противно запищало.

— Уходите, — повторила Олеся.

Голос у неё дрожал, но смотрела она твёрдо.

— Я нажала кнопку. Полиция в двух кварталах.

Оксана посмотрела на неё, на бейджик, на руку, спрятанную под прилавком. Она могла остаться, сесть на стул у окна и ждать, сказать всё, что знала, пока не приедут. Про ласточку, про лёд, про лампу.

Но в эту секунду она увидела не аптеку, а автозак, клетку, лист назначений, пропавшие за одну ночь журналы, и ноги сами развернули её к двери. Колокольчик звякнул.

Она бежала через рынок за углом, между рядами с мороженой рыбой и валенками, мимо тёток в фартуках поверх пуховиков. За спиной кто-то кричал, потом засвистели. Оксана нырнула под прилавок с тряпками, выбралась с другой стороны, проскочила между двумя грузовыми фургонами и побежала вдоль забора к гаражам.

Шапку она потеряла. Возле последнего ряда рука сама полезла во внутренний карман. Кармана не было. Точнее, был, но пустой. Фотография Олеси у двери аптеки осталась где-то там, на рынке, в грязном снегу между рядами.

Оксана прислонилась спиной к холодной стене гаража и закрыла глаза. «Мне сказали, что вы придёте». Кто-то был здесь раньше неё.

Андрей нашёл её записку в семь утра. «Я вернусь к вечеру». Одна строчка на сложенном листке. Он стоял посреди пустого сарая и сжимал листок в кулаке. Потом два часа объезжал остановки, заправку на трассе, дорогу до Кленовца. Её нигде не было.

Вернувшись ни с чем, он сел за кухонный стол, где со вчерашнего вечера так и стояла открытая коробка. Высыпал фотографии — последней, аптечной, не было. На дне лежала пачка автобусных билетов, перетянутая ниткой. Десятки одинаковых бумажек. Прибрежье — Яровск. Прибрежье — Яровск. Прибрежье — Яровск. Раз в год, в октябре, семнадцать лет.

Он доехал за три часа. Гнал так, как не гонял никогда. Водонапорную башню увидел при въезде в город и поехал на неё, как поехала бы Оксана.

У аптеки «Семейная» стояла полицейская машина с включённой мигалкой. На крыльце толпились зеваки. Андрей бросил машину прямо на тротуаре и вошёл.

Она стояла за прилавком. Та самая девушка с фотографии, бледная, руки сцеплены перед собой. Перед ней молодой сержант что-то записывал в блокнот. Рядом, держа её за плечо, стояла полная немолодая женщина в вязаной шапке, в распахнутом пальто, запыхавшаяся, будто бежала через весь город.

Все трое повернулись к двери, когда звякнул колокольчик. Андрей остановился посреди аптеки. Он смотрел на неё, на скулы, на подбородок, на тёмные брови. Все эти годы он видел её только во сне и всегда шестилетней.

— Кира, — сказал он.

Девушка вздрогнула всем телом.

— Меня зовут Олеся.

— Олеся. — Он шагнул вперёд.

— Я… Я знаю, кто вы.

Голос у неё был ровный, только чуть выше, чем нужно.

— Вы, Гончар, Андрей Петрович, не проходите ко мне.

Он остановился.

— Мне показали письмо, — сказала Олеся. — Письмо моей… вашей жены, копию. Там её почерк. Она вас боялась. Она просила, чтобы меня вам не отдавали ни при каких обстоятельствах. Она погибла из-за вас.

— Это неправда.

— Она просила, — повторила Олеся, и голос наконец сорвался. — Она перед смертью просила, а вы теперь приехали с этой женщиной, которая убила человека. Что вам от меня нужно? Мне двадцать три года. У меня есть мама. У меня есть жизнь. Я не просила.

— Олесенька, тихо, тихо.

Полная женщина обняла её, прижала к себе и повернулась к Андрею. Лицо у неё было красное, заплаканное и решительное.