— Ещё удивился, — продолжил Максим, — зачем керосинку ставить, если генератор есть.
Андрей слушал молча.
— Иск я забрал, — продолжил Максим. — Чтобы дочь со мной жила — тот. Вчера отцовский адвокат на меня в судебном коридоре орал. Я ему сказал: клиент у него Геннадий Чернов, не я. Вот к Геннадию Чернову пусть и идёт. — Максим невесело усмехнулся. — Катины двадцать две тысячи вернул на счёт, ещё добавил. Назад не прислала, значит, приняла. Разводиться согласен. Судья объяснил: с ребёнком всё равно суд нужен, но если не возражаю, быстро разведут. Алименты посчитали, четверть.
— А за побои?
— Дорош сказал, протокол составят, потом суд. Штраф или арест. Я ответил — пусть. Если назначат арест, приму; может, мне как раз надо посидеть. — Он помолчал. — Уезжаю в другой город, на пилораму к одному мужику. Мать договорилась. Трезвого берут, с бутылкой — нет. И на лечение я там записался.
Максим поставил кружку.
— Даже не знаю, зачем сюда пришёл, — сказал Максим. — Честно. Шёл и всё думал, зачем. Мать сказала сходить, увидеть тебя. А я — увижу, и что дальше? Ты ведь тогда меня не пустил. Правильно сделал. Я бы забрал и Катю, и дочку. И неизвестно, чем бы всё кончилось.
— Покажи-ка ноги, — сказал Андрей.
Максим поднял глаза.
— Что?
— Разуйся, ноги покажи.
Некоторое время Максим смотрел на него, затем неловко согнулся над ботинком. Медленно распустил шнурки, стащил носок. Андрей тоже разулся.
За дедовым столом сидели два здоровых мужика, босыми ступнями на холодном полу. Оба разглядывали одно и то же: второй и третий пальцы, до половины соединённые между собой.
Первым засмеялся Максим. Смех всё продолжался, никак не отпускал его, а потом Максим закрыл ладонями лицо. Теперь он уже плакал.
Андрей оставался на своём месте, ждал. Что полагалось делать, когда взрослый мужчина вот так плачет, он не знал. Наконец поднялся и подошёл к брату. Положил тяжёлую ладонь ему на плечо — так успокаивают лошадь — и остался стоять рядом.
— Гусиная лапа, — сказал Андрей. — Дед объяснял: с такой по болоту пройдёшь, не утонешь.
— Меня Геннадий в бассейн не пускал, — проговорил Максим, не отнимая рук от лица. — Отец говорил: стыдно такое людям показывать. Я ведь до десяти лет считал, что это уродство.
— Порода это. Никакое не уродство.
Ночь Максим провёл на кордоне. Утром Андрей посадил его на снегоход и отвёз к трассе. У той самой синей остановки они ждали автобус, на котором Максим должен был уехать в другой город. Он встал возле стенки — там прежде были прислонены лыжи — и смотрел на дорогу.
— Как ты думаешь, она когда-нибудь разрешит мне дочь увидеть?
— Я за неё этого решить не могу.
— Понимаю. Я так спросил.
Когда подъехал автобус, Максим поднялся на ступеньку и повернулся к Андрею. Хотел что-то сказать, но так и не сказал. Только махнул рукой. Андрей ответил ему тем же.
Весной на развод пришла одна Катя: Максим передал из другого города письменное согласие. Пожилая судья, у которой очки висели на цепочке, задала Кате три вопроса. На всё ушло десять минут, и супругами они быть перестали.
В том же суде рассмотрели протокол Дороша о побоях. Назначенные десять суток ареста Максим отбыл в Рябиновце, в изоляторе при отделе. На пятый день Катя принесла ему пирожки с капустой. Это была её единственная передача; зачем она пришла, Катя и сама не знала.
Максим вышел к решётке, принял пакет. Долго смотрел на Катю, прежде чем заговорить.
— Спасибо. Она здорова?
— Здорова. Зубы режутся, нижние.
Он кивнул и отошёл.
Летом судили Геннадия Чернова. В хорошем костюме, с двумя адвокатами из областного центра он держался так, словно судить собравшихся предстояло ему самому. Когда слово дали Наталье, на его лице ещё оставалась прежняя ухмылка.
Наталья говорила полчаса. Ни разу голос у неё не дрогнул. Геннадий слушал, и постепенно ухмылка исчезла.


















Поделитесь впечатлением от истории
0Комментарии появляются после короткой автоматической проверки. Пожалуйста, без ссылок, рекламы и личных данных.
Рядом с именем покажем страну — её определяем по IP-адресу; сам адрес не показываем, а для защиты от спама храним только его зашифрованный отпечаток.