Жена оставила Виктора с сыном, которого он десять лет считал парализованным, но сын потребовал немедленно уйти из дома

Страницу я уже собирался закрыть, когда среди старых упоминаний заметил дисциплинарное разбирательство. Поиск пришлось продолжить. За несколько лет до знакомства с нами Гончар работал в другом регионе, и там назначения сильнодействующих препаратов нескольким пациентам вызвали серьёзный конфликт. В материалах не было громких обвинений. Осторожно перечислялись нарушения порядка назначения лекарств, недостаточное наблюдение за состоянием пациентов и несоблюдение требований к медицинским записям.

Безупречным специалистом, каким Лариса представляла его мне, он уже не выглядел. Прежние проблемы касались именно препаратов, способных воздействовать на сознание и нервную систему. Я посмотрел на Максима. Сын спал на боку, подложив руку под голову, и в нём впервые за много лет виделся измученный молодой мужчина, а не больной, за которым нужно беспрерывно присматривать. Дышать мне стало тяжело.

Вспомнились счета Гончара, рассказы жены о новых способах лечения, её неизменный довод, после которого я снова соглашался платить.

— Витя, если есть хоть какой-то шанс помочь Максиму, как мы можем жалеть на это деньги?

Я платил. И всё же обнаруженные переводы не объясняли стоимость всей найденной недвижимости. Семейные накопления сокращались, но собственные финансы я знал достаточно хорошо: исчезновение суммы, на которую можно купить все эти объекты, заметил бы. Получалось, что у Гончара был ещё один источник. Я долго смотрел на экран, пока не вспомнил о деньгах Андрея.

Мой младший брат умер семь лет назад, после тяжёлой болезни. Он никогда не женился, детей у него не было, а Максима он любил почти как сына. Авария племянника его особенно потрясла. Андрей часто приезжал к нам, спрашивал, что может сделать, какую помощь мы готовы принять. Незадолго до смерти он оформил большое наследство в пользу Максима.

После завершения нотариальных дел на отдельных счетах находилось около двадцати четырёх миллионов. Пока сына считали тяжело ограниченным в самостоятельной жизни, крупные расходы в его интересах проводились по оформленным банковским полномочиям и соответствующим документам. Всем этим занималась Лариса, фактически организовывавшая лечение. Но назначение денег брат объяснил мне сам, и тот разговор я помнил ясно.

— Если меня не станет, пусть эти деньги будут у Максима, — сказал Андрей. — Чтобы он мог лечиться и нормально жить. Не тратьте их на машины, на ваши семейные нужды или на дело.

— Обещаю, — ответил я тогда.

Первое время после смерти брата счета оставались под моим контролем. Потом работа забрала почти всё время, а Лариса всё чаще жаловалась: для оплаты каждой очередной процедуры ей приходится ждать меня. Я подписал банковские документы, разрешавшие ей оплачивать лечение в установленных пределах и обязательно подтверждать расходы бумагами. Тогда это представлялось разумным устройством. Она каждый день была рядом с Максимом и занималась им; я большую часть дня отсутствовал.

Теперь открыть историю наследственных средств было страшно. Доступ у меня сохранился: я участвовал в первоначальном оформлении счетов, и сведения можно было получить через старый архив документов и личный банковский кабинет. Я вошёл, вывел операции за несколько лет и несколько минут двигался по строкам. Потом остановился и вернулся вверх, чтобы проверить уже прочитанное. Ошибки не было. Деньги уходили постоянно.

За каждым переводом стояло убедительное объяснение. Где-то оплачивалась индивидуальная нейрореабилитационная программа, где-то — специальный курс возвращения двигательных функций. Дальше шли оборудование, диагностика, частное наблюдение, лекарственное лечение. Почти любой платёж на бумаге можно было связать с нуждами Максима. Но названия получателей повторялись. Одни компании принадлежали Гончару или были связаны с ним через учредителей, другие недолго существовали и закрывались. У некоторых совпадали адреса.

Я складывал расходы за каждый год: десятки тысяч, сотни тысяч, затем миллионы. Часть этих платежей вполне могла быть настоящей оплатой лечения; я не собирался объявлять фиктивной каждую строку. Однако получавшаяся общая сумма не соответствовала той медицинской помощи, которую в действительности получал мой сын. Добравшись до остатка, я увидел лишь небольшую сумму. От примерно двадцати четырёх миллионов, оставленных Андреем племяннику, почти ничего не сохранилось.