Недели через три Надежда Васильевна снова позвала внука на кухню. На клеёнке лежала записная книжка. Та самая, в клеёнчатой обложке. Бабушка подвинула её к Максиму:
— Открывай. Ты ведь уже смотрел, я знаю. Обратно резинку не с той стороны надел.
Он открыл. Знакомые даты, приезды, привезённые вещи, починенное и заменённое. Всё, что он читал в больничном полумраке, осталось на своих местах.
— Теперь справа посмотри, — сказала она. — На поля.
Карандашные числа: пятьсот, тысяча, восемьсот, полторы тысячи. Иногда две тысячи. Максим медленно произнёс:
— Тут не давление записано.
— Не давление, — подтвердила бабушка и сложила руки на столе. — Это я деньги откладывала. Каждый раз, когда ты ко мне приезжал. Только не подумай, что рассчитывалась с тобой за услугу. Мне просто хотелось как-то отметить твой приезд. Плакать я не умею, а вот записать могла. Ты уедешь, я сяду, поставлю число и отложу, сколько в этом месяце получается.
Она объяснила, откуда брала деньги: из пенсии, из того, что получала за шитьё, пока ещё зарабатывала им. Отложенное относила на сберегательную книжку, в отделение за углом.
— Бабуль…
— Погоди, не сбивай меня.
Из кармана кофты появилась сберегательная книжка, потёртая, с загнутыми углами. Надежда Васильевна положила её поверх записной.
— На той неделе мы с тобой туда ездили, помнишь? Ты решил, что за пенсией. А я все деньги забрала.
Следом она достала из-за пазухи почтовый конверт. Плотный от купюр, заклеенный. Сверху её ровной рукой было выведено: «Максиму».
— Триста пятьдесят тысяч. При мне пересчитай. Знаю тебя, потом не станешь.
Он даже не протянул руку.
— Ты уже квартиру мне оставила. Бабушка, куда ещё столько?
Она пальцем подтолкнула конверт поближе.
— Квартира потом достанется. Когда меня не будет. Особенной радости ты тогда от неё не получишь, сам знаешь. А это сейчас, тебе на жизнь. Хочу ещё посмотреть, на что потратишь. И запомни, Максим. Детям своим, когда появятся, тоже скажи.
Надежда Васильевна немного наклонилась к нему:
— Добрые дела считают не только те, кто их сделал. Мало отдашь — хочется погромче рассказать, чтобы заметили. А кто-нибудь рядом всю жизнь замечает молча. И потом за всё разом благодарит.
Максим положил ладонь на конверт и долго не поднимал глаз. Потом встал, обошёл стол, обнял бабушку. Осторожно, чтобы не задеть больное бедро; скорее просто придерживал за плечи. Она дважды коротко, по-деловому хлопнула его по спине.
— Всё, отпускай. Мне же вставать так неудобно.
Переезд занял три захода. На местном заводе требовался наладчик упаковочной линии, Максим договорился о работе. Прежний начальник, Николай Михайлович, услышав, что он уходит, буркнул в телефон, что так и предполагал. Но потом добавил:
— Устраивайся, живи. Если характеристика понадобится, набери меня.
Вещей набралось на два чемодана, ящик инструментов и коробку книг. Максим разместился в маленькой комнате со швейной машинкой. Вместе с бабушкой переставили её к окну. Он смазал механизм, заменил ремень, прочистил челнок, и вечерами в квартире опять застрекотала машинка.
Надежда Васильевна вернулась к небольшим заказам. Ушить, подрубить, вшить молнию. Первой пришла Галина Ивановна. Второй — Катя, попросившая укоротить халат. Катя стала оставаться у них на ужин: поначалу изредка, потом почти всякий раз, когда приходила. При ней бабушка лишних слов себе не позволяла. Только однажды, убирая со стола, сказала Максиму в спину:
— Ты уж долго не раздумывай. Здоровья у меня хватает, а вечной жизни не обещали.
Роман объявился по телефону в конце зимы. Максим узнал номер и без слов передал трубку бабушке. Около трёх минут она слушала, не перебивая. Роман рассказывал о суде. Машину забрали, но долг не исчез, только вырос. Жена ушла к своим. Он перечислял случившееся, и всё в конце концов сходилось к просьбе:
— Бабуль, ну хоть сколько-нибудь. Хотя бы двести тысяч. Я верну, ты же меня знаешь.
— Не дам, Рома, — сказала Надежда Васильевна, когда он замолчал. — Не от злости. У меня двухсот тысяч нет. Да и были бы — тебе этой суммы не хватит. Такую дыру новыми займами не закрыть, надо работать. Обратись к тем, кто ведёт взыскание, договорись о рассрочке. И ещё: ты приезжай без просьб о деньгах. Просто так. Посидим вместе.
Роман не приехал.
К весне бабушка ходила уже уверенно. В квартире обходилась без трости, во двор брала её скорее по привычке. В тот день собралась за молоком. Максим вышел следом.
Ступеньку он переделал ещё осенью. Первая же морозная погода раскрошила серую кривую заплату, оставленную жилконторой. Максим вырубил её целиком, сколотил опалубку, укрепил край стальным уголком и заново залил раствором. Поверхность вышла ровной, слегка шероховатой, чтобы нога не скользила.
Надежда Васильевна задержалась наверху. Внизу были четыре ступеньки, новая кромка, знакомый двор. Кто-то уже вынес проветривать на скамейку старое одеяло.
— Помочь? — спросил Максим.
— Сама пойду.
Трость она переложила в левую руку, правой взялась за перила. Спустилась на первую ступеньку, на вторую, на третью, на четвёртую. Внизу повернулась к внуку и взглянула снизу вверх, удивлённая собственной удачей:
— Видишь? Сама справилась.
Через двор она пошла уже не оглядываясь. Медленно, но ровно. Максим ещё постоял на крыльце, проводил её взглядом, достал телефон и написал матери: «Бабушка сама сошла по ступенькам. Приезжай в выходные».
Через минуту пришёл ответ: «Приеду. Скажи ей, пирог привезу».
