Через две недели Елена приехала. Замерла в прихожей в куртке, продолжая держать сумку. Будто не могла решить, куда имеет право её поставить. Надежда Васильевна вышла с тростью и остановилась в двух шагах.
— Здравствуй, Лена.
— Здравствуйте.
Бабушка поправила кофту на плече.
— Двадцать два года на «вы», ну куда это годится. Заходи. А ты, Максим, сходи за покупками. Только не спеши возвращаться.
Он пробыл в магазине и на улице час. Вернулся — дверь кухни всё ещё закрыта. Из-за неё доносились два голоса, спокойных и негромких. О чём они разговаривали, Максим не узнал ни тогда, ни позже. Увидел только покрасневшие глаза, когда обе вышли. Мать сразу принялась мыть посуду, хотя в раковине почти ничего не было.
За столом Елена произнесла, ни к кому специально не обращаясь:
— Ехала и думала: посижу пять минут, развернусь домой. А теперь всё сижу.
Надежда Васильевна подвинула хлебницу ближе к ней.
— Так сиди. Тебе в этом доме место не потому, что тебя позвали. Ты имеешь на него право. И в прихожей больше не стой.
Вечером они втроём разбирали фотографии из обувной коробки, стянутой аптечной резинкой. Снимки лежали вперемешку: одни россыпью, другие в старых конвертах фотоателье. На одном Андрей был в форме, на другом сидел на мотоцикле возле гаражей. На следующем держал сварку, подняв защитную маску. Елена остановилась на фотографии, где они с Андреем сидели на скамейке. Оба совсем молодые, оба смеются.
— Такого у меня нет. Я и не видела его. Откуда он у вас?
— Много у меня того, чего ты не видела.
Надежда Васильевна поднесла фотографию почти к самым глазам.
— После похорон сложила сюда всё. Больше коробку не открывала, ни разу за эти годы. Сегодня открыла. И, видишь, выдержала.
Елена осталась до утра. Перед отъездом они с бабушкой крепко обнялись. Максим заметил и другую перемену: в телефоне материны данные теперь были записаны иначе. Вместо короткого «Лена» — «Лена, жена Андрея»…
