Жизнь без прикрасПоднял голову — у стола стояла совсем молоденькая девушка с раздачи. Белая косынка, серьёзное, почти сердитое лицо.
— Ешь.
— Денег у меня нет, — сказал я, чувствуя, как пылают уши.
— Вижу.
Она подошла к кассе, вынула из кармана халата собственный кошелёк и отсчитала кассирше семьдесят две копейки. Я видел это тогда. И сейчас вижу.
Позднее довелось готовить и для большого начальства, и для артистов, и для иностранных гостей; звали работать в столицу. Вкуснее того борща я всё равно не ел и уже не съем. Вместе с ним чужой город впервые сказал мне, что здесь я не пропаду. Вот какой была моя «столовка».
Через месяц я устроился подсобным рабочим на кухню вокзального ресторана. С первой получки вернулся в столовую номер семь, сжав в кулаке семьдесят две копейки. Разжал перед девушкой ладонь, а она только покачала головой.
— Мне не надо. Придёт голодный, ему отдашь.
— А не придёт?
— Обязательно придёт. Голодные всегда приходят. Главное — ты не отворачивайся.
Звали её Анна. Прежде чем она стала Анной Михайловной Гончар, были три года моей службы коком на тральщике, сорок одно письмо, потом ещё три года общежитий. Расписались мы 20 сентября 1985 года.
Детей хотели сильно, долго ходили по врачам. Потом разговоры об этом прекратились. Вместо детей появилось общее дело: в 1989 году мы открыли кооперативное кафе в подвале. Шесть столов, я у плиты, Анна одна за официантку, кассира и посудомойку.
В 1995 году, набрав долгов по самую макушку, выкупили первый этаж старого купеческого дома на тихой улице возле набережной. После смен я ночами укладывал кухонную плитку. Вывеску заказали без затей — «Анна». Люди считали, что название дано в честь жены. Она смеялась и отшучивалась.
Из двенадцати столов один с самого открытия не отдавался под бронь, сколько бы ни предлагали. Седьмой, у окна. Номер выбрали в память о заводской столовой, а табличка «Занят» означала, что место ждёт голодного.
Это придумала Анна. Расспрашивать человека не полагалось. Белая скатерть, блюда и обслуживание — такие же, как для всех, хоть для директора завода. В конце официант приносил счёт с единственным словом, написанным от руки: «Оплачено».
За тридцать лет там ели студенты, оставшиеся без украденной стипендии, старушки, которым не хватало до пенсии, вернувшиеся из зоны мужчины, беженцы. Была оперная певица: в 1998 году муж выгнал её из дому в том, что было надето.
В том же кризисном году за седьмым столом за вечер сменялось по три гостя. И тогда один из лучших наших посетителей, состоятельный человек, заказывавший банкеты на полгода вперёд, зашёл ко мне на кухню.
— Степан, я тебя уважаю, но ты бы этот стол за ширму переставил. Партнёров привожу, а возле окна бабка в рваном платке суп хлебает. Весь вид портит.
Я заколебался. В те времена каждый банкет помогал нам держаться на плаву. Анна услышала разговор, вытерла руки и сама вышла к нему в зал.
— Алексей Степаныч, стол останется здесь, — сказала она ласково. — А вам, если смотреть тяжело, мы можем предложить место за ширмой.
Он побагровел и ушёл. Я решил, что больше не вернётся.
Через неделю он явился снова, молча положил в кассу конверт.
— На седьмой, — буркнул он.
И с тех пор до самой смерти приносил деньги каждый месяц. Анна умела обходиться без стыда для другого, а рядом с ней людям почему-то хотелось стать лучше.
Была у неё обыкновенная общая тетрадь в клеёнчатой обложке. Туда она записывала имена. Я внутрь не заглядывал: её бухгалтерия, к моей кухне отношения не имеет. Тогда я так и думал. А о том, что позднее прочёл на первой странице, до сих пор не могу говорить ровным голосом.
За этот стол с меня взяли пятнадцать тысяч в тот вечер. А над дверью латинскими буквами светилось её имя.
Поделитесь впечатлением от истории
0Комментарии появляются после короткой автоматической проверки. Пожалуйста, без ссылок, рекламы и личных данных.
Рядом с именем покажем страну — её определяем по IP-адресу; сам адрес не показываем, а для защиты от спама храним только его зашифрованный отпечаток.