Я вернулась в свою квартиру, но свекровь уже выбрасывала мои вещи с балкона

— Ваш сотрудник сейчас вошёл в мою квартиру, — сказала я. — Я её собственница, и разрешения на оценку от меня не было. Если по этому адресу появится отчёт, я буду оспаривать и его, и вашу лицензию.

Радость в её голосе закончилась мгновенно. Попросив подождать, девушка долго стучала по клавишам.

— Но заказ оплачен, оформление правильное… — растерянно произнесла она наконец. — Заказчик у нас не ваш муж. Кравченко Дарья Олеговна. Представитель покупателя.

— Покупателя? Чьё там имя?

— Не указано. Только что идёт сделка и отчёт требуется срочно. К пятнице.

Я назвала себя, продиктовала номер нового паспорта и потребовала внести мой отказ в ту же карточку. Менеджер обещала сейчас же отозвать сотрудника. Прощалась она так торопливо, что, кажется, собиралась набрать его, ещё не закончив разговор со мной.

Кравченко — эта фамилия мне ни о чём не говорила. Зато у женщины в красном с соседского снимка теперь были имя, отчество и, по всей видимости, планы на мой балкон. Случайной фигурой на фотографии она уже не выглядела.

Когда объявили посадку, Денис убрал телефон и взял меня за руку. Со школьных времён он избегал этого на людях: считал несолидным. Так мы и пошли к самолёту, к двум узким креслам в хвосте. Общий подлокотник сын великодушно отдал мне.

Через проход сидел грузный мужчина в спортивном костюме. Он заснул до взлёта и храпел столь мощно, что проходившая стюардесса сочувственно взглянула на нас, а Денису принесла добавочный пакетик орешков — будто возместила моральный ущерб. Сын жевал и долго следил за облаками, уходившими вниз за иллюминатором.

— Мам, я кое-что тебе не сказал. Папа попросил… — начал он, не оборачиваясь, и запнулся, будто сам услышал, как это прозвучало. — Он говорил, мелочь, незачем тебя расстраивать. Когда паспорт потерялся, в тот вечер бабушка выходила одна в прихожую. Вы на кухне про чай спорили. А я из комнаты видел, дверь открыта была: она в комоде рылась. Спросил, что ищет. Сказала, очки. Только они у неё на голове были. На следующий день папа велел про эти очки никому не рассказывать. Ты, говорит, ещё плохое подумаешь, а бабушка старенькая, забывает.

Он всё ещё отворачивался к окну. Видны были упрямый затылок, уши, покрасневшие от неловкости; пустой пакетик нервно вертелся в пальцах. Несколько месяцев этот маленький тяжёлый секрет был с ним. Он, наверное, не знал, кого сильнее предаёт — когда скрывает или когда рассказывает.

— Хорошо, что ты мне рассказал, — выговорила я, с трудом удерживая голос ровным. — Ты ни в чём не виноват. Ни сейчас, ни тогда. Запомни: если взрослый велит ребёнку скрывать что-то от мамы, чаще всего он и сам понимает, что делает плохо.

Денис кивнул, так и не взглянув на меня. Зато плечи опустились, будто с них убрали тяжёлый рюкзак.

Откинувшись на спинку, я обдумывала услышанное. Ночью картина представлялась проще. Светлана Романовна, которая ходила сейчас по моему дому в моём халате, похоже, не только поверила сыну. Выходило, она сама вынула паспорт из комода — тот документ, без которого не изготовить поддельную доверенность. И, судя по всему, считала, что помогает с честной покупкой.

На снижении наш сосед проснулся, оглядел салон с удивлением, словно не помнил, каким образом сюда попал, и заснул опять. Сквозь редеющую облачность показались серые кварталы и железнодорожные пути. Река петляла тонкой лентой; на её изгибе можно было отыскать наш дом и мой большой балкон на последнем этаже.

У ворот таксист задержал сдачу, засмотревшись во двор. Возле детской площадки человек семь соседей обсуждали что-то, поглядывая вверх. Среди них размахивала руками, как дирижёр перед оркестром, Валентина Юрьевна с пятого этажа. Норковую шапку она, казалось, носила даже летом, а про жильцов знала больше их родных матерей.

Мой балкон был закрыт. На перилах оставался только бежевый плед, по-видимому, для проветривания; ничего сверху не падало. Однако собравшиеся ждали продолжения, как публика в антракте. Стоило нам с Денисом и чемоданом выйти из машины, они разом повернулись. На лицах я прочитала любопытство вперемешку с осуждением.