Я вернулась в свою квартиру, но свекровь уже выбрасывала мои вещи с балкона

— Пойдём ко мне, чаю попьёшь. Коллекцию старинных логарифмических линеек покажу — шахматисту от таких голову потерять можно, — сказала она ему и, уводя, перешла на шёпот для меня: — Фёдор Никитич к полудню будет. А красное пальто ушло с оценщиком. Тому позвонили, он послушал, весь белый стал — и чуть не бегом к лифту. Твоя свекровь с тех пор по квартире ходит, двигает что-то. Всю стену слышно, словно шкафы переставляет.

Поблагодарив соседку, я сперва зашла на первом этаже в управляющую компанию. Маленькая комната, фикус в углу, плакат с правилами пользования мусоропроводом. Из-за стойки на меня смотрела Людмила — рыжая, круглолицая, с веснушчатым носом. По её испуганным глазам можно было подумать, что я явилась за её головой, а вовсе не за бумагами.

— Оксана Петровна, всё выполнено! — заговорила она быстро, подавая тонкую пластиковую папку. — Пропуска больше нет, код прежний, отметка внесена. Договор никому не давала. А утром, сразу после открытия, та женщина в красном приходила. Требовала парковку на себя оформить. Скоро, говорит, собственницей станет, а Светлана Романовна ненадолго здесь. Я отказала: без вас нельзя. Она посмотрела на меня, будто я ей кофе посолила.

— Людмила, вы молодец. Именно так я и скажу вашему директору.

Хвалила я её искренне. Папку открыла тут же, у стойки, и раньше нотариальной печати, которой так доверилась Людмила, увидела строку покупателя. В договоре стояло имя Дарьи Олеговны Кравченко. Не Светланы Романовны, матери моего мужа.

Продавцом значилась я, Оксана Петровна Мельник. Моим представителем по доверенности — Виктор Андреевич. Получалось, на бумаге муж от моего имени продал квартиру незнакомой женщине, а матери одновременно внушил, что купил жильё для неё.

Я отдала папку обратно и велела убрать в сейф, пока не придёт участковый. Уже выходя, снова набрала Виктора. Вместо разговора пришло сообщение: «Буду к часу, пробки, не устраивай цирк».

«Цирк устроил ты, а я пришла его закрывать», — ответила я и поднялась на последний этаж.

Вместо серого коврика у порога лежали пёстрые петухи с бахромой — те самые, о которых говорила Галина Ивановна. Надпись «Добро пожаловать» теперь выглядела издевательством. Дверь тоже успели украсить: на ней висели искусственные подсолнухи, собранные в венок и стянутые жёлтой лентой.

Ключ застрял на полпути. Дальше было не протолкнуть: в замке стояла другая личинка. На пороге ещё блестели металлические опилки, так что поменяли её недавно, возможно, этим утром. Значит, спокойствие свекрови в нашем телефонном разговоре было напускным. Звонок из Реченска всё-таки её напугал, раз она поспешила закрыть от меня дверь, которую уже считала своей.

На звонок почти немедленно отозвались шаги. Частые, короткие, торопливые — её кассирскую походку я узнала бы и среди сотни других.

— Кто пришёл? — спросила Светлана Романовна. Открывать она не спешила, хотя в глазок меня было прекрасно видно.

— Хозяйка. Откройте, Светлана Романовна. До приезда участкового нам надо кое-что обсудить.

Мне оставили лишь узкую щель: дверь удерживала цепочка, которой я никогда здесь не ставила. В щели виднелись припухшие красные веки свекрови. Похоже, ночь прошла без сна или в слезах — а может, и так и этак. Мой шёлковый халат она затянула на себе слишком туго. На её плечах, более полных при меньшем росте, ткань натянулась, и журавли будто летели навстречу такому ветру, который не давал им продвинуться.

— Ещё и участкового? — Испуг на её лице продержался недолго, уступив место возмущению. — На мать собственного мужа полицию наводишь? Вот так невестка мне досталась!

— Мне нужно, чтобы вам объяснил всё человек, которому вы поверите. От меня вы правду принимать не хотите. Виктор вас обманул: эту квартиру он не покупал и купить для вас не мог. Она моя. Более того, в договоре, который он принёс в управляющую компанию, покупательница вовсе не вы. Там написано: Кравченко.

Свекровь моргнула, услышав фамилию. Однако вместо растерянности я увидела снисходительную улыбку. Так смотрят на собеседника, уверенного, что он нашёл чужую ошибку, хотя, по мнению другого, он сам ничего не понял.