Я вернулась в свою квартиру, но свекровь уже выбрасывала мои вещи с балкона

Я подставила раскрытую ладонь. Он долго разглядывал её, как будто не мог поверить, что я требую ключи всерьёз. Потом с медленной, почти детской обидой снял со связки два ключа. Они легли мне в руку тёплыми — согрелись в кармане его дорогого пальто.

— Я решила развестись, — сказала я, убирая их. — Вещи твои упакует мой заместитель. В коробки, аккуратно, через балкон ничего не полетит. Оставим у консьержа, заберёшь в удобное время. А заявление о мошенничестве я сейчас передам Фёдору Никитичу. Дальше объясняться будешь с другими людьми.

Виктор собрался возразить, но из подъезда показались Леонид Матвеевич и наш слесарь с инструментальным ящиком. Заместитель оглядел двор, задержал взгляд на патрульной машине, на светлом пальто мужа. Его густой бас прозвучал так, будто он сообщал новости всему двору сразу.

— Оксана Петровна, ваша старая личинка опять на месте. Ту, что без вас установили, выбросил. С третьим лифтом тоже разобрался: не старость ему скрипеть велит. Кто-то в шахту банку из-под варенья уронил. Выходит, сегодня здесь у каждого что-нибудь лишнее обнаружилось.

Раздался нервный смешок. Пока соседи отвлеклись, Виктор развернулся и быстро направился к воротам, вытаскивая телефон. От стоявшей у забора машины отошёл мужчина в спортивной куртке — тот, что недавно так внимательно разглядывал меня. За мужем он двинулся неспешно, сохраняя расстояние примерно в десять шагов.

Участковый проводил их взглядом, прищурился на автомобильный номер и занёс его в блокнот. Ни слова не сказал. Сосредоточился он так, как, наверное, сосредоточивается шахматист, заметив возможность, о которой соперник ещё не подозревает.

Едва отец ушёл, во двор прибежал Денис, до этого остававшийся у Галины Ивановны. Побежал он ко мне. На мгновение спрятал лицо в моей куртке, затем отстранился, будто вспомнил, что уже большой, и спросил про коробку.

Мы раздвигали колючие ветки сирени, обшарили землю вдоль стены и заглянули даже под соседний балкон первого этажа. Наград нигде не было. Там, куда упала коробка, виднелись сломанные веточки, примятая трава; нашёлся обрывок бечёвки. Словно её успели поднять и унести, пока все глядели на Виктора.

— Отыщем, — сказала я, придавая голосу уверенность. — Кубки не иголка. Не так легко их спрятать.

Сын кивнул и зажал бечёвку в кулаке. По этому сжатому кулаку я поняла, насколько важнее для него оказалась пропажа, чем всё случившееся с квартирой.

Мы выбирались из кустов, стряхивая сухие листья с одежды, когда подошла Валентина Юрьевна. Норковая шапка сбилась набок, а акт приёмки она всё ещё держала в руке. Возвращая его мне, соседка выглядела так, будто вместе с бумагой отдавала обратно собственную неправоту.

— Простите меня, Оксана. При всех на вас наговорила, — произнесла она, глядя мимо моего плеча. — Ваша свекровь всю неделю такая обходительная была. Варенье носила, рассказывала, что сын её на руках носит. А я уши развесила, как девчонка. Хотя на прошлой неделе сама слышала вашего Виктора в лифте. Хвастался кому-то по телефону: скоро квартира будет, а жены в нагрузку не будет. Я решила, шутки мужские. Если понадобится, участковому повторю. И под протокол тоже.

— Повторите, Валентина Юрьевна, — кивнула я. — Записанные в протоколе ваши слова окажутся весомее моих платьев на газоне.

— Платья, между прочим, я на скамейку собрала, — с достоинством напомнила она; вернулся командирский тон. — Бордовое особенно красивое. Такое помять было бы жалко. В нём и идите разводиться. Пусть посмотрит, кого потерял.

Денис впервые за день фыркнул, а я неожиданно для себя расхохоталась. Смех получился такой громкий, что пенсионер с собачкой обернулся от подъезда и тоже заулыбался, хотя повода не знал.

За заявление я села на своей кухне, отодвинув клетчатую клеёнку и чашки с васильками на край стола. Напротив устроился Фёдор Никитич. Он подсказывал, как написать, без нажима, по-человечески. Даже казённые формулировки не вызывали привычной неприязни к протоколам, оставшейся у меня с первых приёмок объектов.