Вымершая деревня встретила их тишиной. Несколько изб стояли с заколоченными окнами, у некоторых крыши провалились внутрь, в палисадниках рос бурьян выше забора. Только в одном доме горел слабый жёлтый свет, пробиваясь сквозь выцветшие занавески. Водитель заглушил мотор.
— Там Галина Петровна, — сказал он, кивнув на дверь. — Она тебя ждёт. Я побуду снаружи.
Женщина открыла почти сразу, будто всё это время стояла за дверью. Крупная, ширококостная, в тёмном платке, с сильными руками и лицом, изрезанным мелкими морщинами, она посмотрела на Марту так внимательно, что той стало неловко за растрёпанные волосы, размазанную тушь и дрожащие губы.
— Заходи, дитя, — сказала женщина. — На тебе живого места от страха нет. Чайник уже кипит.
В доме пахло печью, сушёными травами и старым деревом. На столе стояла чашка с крепким горячим чаем, рядом — тарелка с ватрушками. В углу, перед тёмной иконой, теплился маленький огонёк.
— Я не смогу есть, — Марта села на табурет и только тогда поняла, что ноги почти не держат её.
— Сможешь. Сила тебе понадобится, а сила на пустом месте не берётся.
Она взяла ватрушку, откусила маленький кусочек и тут же заплакала. Слёзы пошли сами, без всхлипов сначала, а потом прорвались тяжёлым, неровным дыханием. Марта закрыла лицо ладонями, размазывая остатки свадебного макияжа, и почувствовала, как Галина Петровна садится рядом, осторожно гладит её между лопаток.
— Плачь, — сказала та. — Не держи в себе. Бывает, слёзы делают за человека то, на что у него самого сил уже нет.
— Я ничего не понимаю, — выдавила Марта. — Он выгнал меня из дома. Сказал бежать. Там Богдан… Я даже не знаю, где Богдан.
— Мирон Павлович не выгнал тебя, — мягко, но твёрдо ответила женщина. — Он вытащил тебя оттуда, пока ещё мог. Больше мне не положено знать, а тебе пока не положено спрашивать. Переночуешь здесь. Утром тебя перевезут дальше.
— Куда?
— В место потише.
Эту ночь Марта почти не спала. Она лежала за ситцевой занавеской на узкой кровати, слушала ходики на стене, редкий скрип половиц, шуршание мыши где-то под полом. Перед глазами всё время вставало лицо Богдана: как он смеялся, когда гости требовали поцелуя, как наклонялся к ней и шептал: «Теперь ты моя жена», как бережно держал за руку, будто боялся спугнуть. Потом на его место приходило лицо Мирона Павловича — бледное, напряжённое, с глазами человека, который успел попрощаться с чем-то важным.
К утру Марта задремала, но сон был мутным, беспокойным. Проснулась она от прикосновения Галины Петровны к плечу.
— Поднимайся, дитя. Пора. Чем раньше уедешь, тем лучше…
