Готовились неделю. Лука Захарович поднял людей, которым мог доверять: бывших служивых, старых знакомых, тех, кто ещё помнил, что слово «честь» не просто красивый звук. Одни следили за складами, другие собирали сведения, третьи искали выход на тех, кто мог начать официальное дело и не продать его на первом же повороте.
Марта не участвовала в разговорах так, как ей хотелось. Её берегли, отводили в сторону, просили не лезть туда, где взрослые мужчины обсуждали риск. Но она всё равно слышала обрывки: записи телефонных разговоров, старые договоры, сделки с землёй, свидетельские показания, цепочка, ведущая от Гайдука дальше — к человеку, который держался в тени и предпочитал чужие руки.
Документы передали в надёжные руки через человека из следствия. Ждать было мучительно. Каждая ночь казалась последней спокойной, каждый шорох за окном — началом новой облавы. Мирон Павлович оставался на складах, и мысль об этом не давала Марте ни спать, ни есть.
В ночь операции ей велели оставаться в укрытии. Богдан взял с неё слово, глядя так, будто боялся не погони, не оружия, а именно её решимости. Марта кивнула. Она действительно собиралась слушаться. Почти до самого конца.
Штурм начался быстро и страшно. В темноте мелькали силуэты, слышались короткие команды, собаки захлебнулись лаем. Марта сидела за ящиками в дальнем углу, куда пробралась вопреки всем запретам, и стискивала письмо Мирона Павловича в кармане. Она видела, как Богдан бросился к отцу, как Тарас Гнатович прикрывал его сбоку, как люди Луки Захаровича теснили охрану.
И вдруг Гайдук оказался рядом с Богданом. Слишком близко. Он схватил его и приставил нож к горлу.
— Ещё шаг, и сынок ляжет первым! — заорал он.
Все замерли.
У Марты внутри что-то щёлкнуло. Не сломалось — наоборот, стало на место. Страх, который столько дней толкал её в спину, вдруг исчез. Она поднялась из-за ящиков и вышла на свет.
— Вам нужна я, — сказала она. Голос оказался ровным, почти чужим. — Марта Мельник. Наследница этих участков. Отпустите их, и я подпишу бумаги.
Гайдук повернул голову. На его лице расползлась торжествующая улыбка. Он оттолкнул Богдана, шагнул к Марте, уже уверенный, что победил.
И в этот момент темноту разорвали синие всполохи. Сирены взвыли со всех сторон. Громкий голос приказал бросить оружие и лечь на землю. Следственная группа и силовая поддержка вошли ровно тогда, когда должны были войти, секунда в секунду.
Дальше всё смешалось: команды, наручники, пыльный пол ангара. Богдан подхватил Марту за плечи, а она смотрела только на стул, к которому был привязан Мирон Павлович.
Его освободили в ту же ночь. Он был измучен, ранен, едва держался в сознании. Когда санитары несли его к машине скорой помощи, он нашёл Марту взглядом. Губы его дрогнули.
— Дочка… — прошептал он. — Моя.
Марта заплакала. Не так, как в доме Галины Петровны, когда слёзы были от ужаса и бессилия. Теперь плач поднимался из другого места — огромного, светлого, мучительного. Она хотела ответить, но не смогла. Только шла рядом с носилками, держась за край покрывала, пока её не остановили у дверцы машины.
Через три дня приехал Рудницкий.
Он появился на дорогом чёрном внедорожнике, в идеально сидящем костюме, с лицом человека, который привык, что перед ним открываются двери. В скромном дворе он выглядел чужим: слишком гладким, слишком чистым, слишком уверенным в себе. Его предложение было простым и холодным — огромная сумма за все земли Марты и Левченко, одним пакетом, с обещанием безопасности. На размышление он давал три дня.
— Гайдук всегда был грубым исполнителем, — сказал Рудницкий, стоя на крыльце и с брезгливым любопытством оглядывая старые стены. — Такие вопросы кулаками не решают. Их решают договором. Деньги получите сразу, проблемы закончатся.
Марта смотрела на его дорогие часы, на ухоженные руки, на глаза, в которых не было ни злости, ни жалости — только расчёт. И думала о машине, сорвавшейся когда-то в овраг. О родителях, чьих голосов она не помнила. О двухлетней девочке, которую спрятали от правды, потому что правда могла её убить.
— Передайте тем, кто за вами стоит, — сказала она, — что я не подпишу ни одной бумаги. Эта земля стоит на крови моих родителей. Она не продаётся.
Рудницкий улыбнулся почти вежливо.
— Три дня, Марта. Иногда упрямство обходится слишком дорого.
Он уехал, оставив после себя запах дорогого топлива и чувство, что опасность не закончилась, а только сменила лицо. Три дня Марта почти не спала. Она сидела у окна, вздрагивала от каждого шороха, от каждого далёкого мотора. Богдан ходил по дому как тень, проверял засовы, прислушивался к ночи, держал рядом старое охотничье ружьё Луки Захаровича. Телефон молчал.
Никто не знал, успеют ли собранные доказательства дойти туда, куда нужно. Никто не знал, даст ли Гайдук показания. Никто не знал, хватит ли времени…
