Надежда Андреевна слушала и не могла сразу понять, что чувствует. Если дочь говорит правду, значит, Богдан использовал её руки, скрывая, что именно даёт и насколько это опасно. Оксана всё равно тайно подмешивала матери неизвестное вещество. Но между этим и сознательным желанием её смерти была разница, которую сейчас невозможно было не услышать.
— Ваш муж где? — спросил Мельник.
— Дома. У него вечером важный звонок. Он сам сказал, чтобы я сюда одна поехала.
Следователь сразу связался по рации с другой группой. Через несколько минут пришло сообщение: Богдан задержан, когда пытался уйти из квартиры. При нём оказались крупная сумма наличных и папка с документами. Позднее среди бумаг обнаружились черновики заявлений на дополнительные страховые выплаты и материалы переписки с Сергеем Ковалём, где обсуждались суммы и сроки.
Оксану повезли давать показания. Вопрос о заключении под стражу сразу не решали: Мельник сказал, что необходимо установить, насколько она понимала реальную опасность препарата. Её сбивчивый рассказ предстояло проверить, а не просто принять или отвергнуть на месте.
Несмотря на потрясение, Надежда Андреевна почувствовала слабое облегчение. Возможно, дочь действительно не знала всего. Возможно, её собственный муж намеренно заставлял её причинять матери всё больший вред, называя это помощью. Эта возможность не стирала увиденного, но удерживала от ещё более страшной мысли, с которой Надежда Андреевна жила последние дни.
Когда Оксану увезли, Надежда Андреевна осталась на кухне. Перед глазами всё ещё стояла чашка, которую дочь подала с улыбкой. Она долго возилась с посудой у раковины, двигаясь машинально и почти не замечая собственных рук. Обычное домашнее занятие не приносило облегчения. Из памяти невозможно было смыть ни слова Оксаны, ни её спокойное движение с пузырьком.
Павел прибежал из гаража на шум машин и успел увидеть, как увозят дочь. Выслушав жену, сел за стол, обхватил голову руками. Долго молчал, потом произнёс:
— Я должен был раньше понять. Эти Богдановы долги, звонки, как он дёргался… Думал, просто дела не идут. А он…
Продолжения не последовало. Надежда Андреевна не стала договаривать за него. Они сидели на своей кухне, где ещё недавно всё можно было прикрыть футболом, ужином и просьбой не задавать вопросов. Теперь ни у кого из них не было слов, способных сделать произошедшее меньше.
Расследование продолжалось ещё почти два месяца. По мере проверки документов и показаний выяснялось, как были связаны отдельные части дела. Строительный проект Богдана действительно провалился: партнёры обнаружили нарушения в оформлении земли и вышли из него. Кредиты и частные займы остались. Коваль требовал возврата, через своих людей давал понять, что при задержке возможна физическая расправа.
Идея использовать материнский страховой полис возникла у Богдана. Он рассчитывал представить постепенное ухудшение состояния тёщи как естественную болезнь. Её возраст служил ему удобным объяснением: жалобы на здоровье близкие и без того привыкли считать неизбежными. Из переписки и других материалов следствия складывался план, в котором чужая жизнь превратилась в источник денег.
С Ковалём он договорился о предоставлении препарата и урегулировании части долга; кредитору также обещали долю будущей страховой выплаты. Кредитор был заинтересован в получении денег и использовал доступ к рецептурным средствам. Внешне всё по-прежнему можно было представить общением двух приятелей, которых Надежда Андреевна видела за семейным столом.
Оксане Богдан рассказывал совсем другое. Уверял, что средство безобидное, помогает успокоить пожилого человека и сделать его менее тревожным. Ссылался на знакомых, которые будто бы уже применяли такое в семье и остались довольны. Дочь привыкла доверять его деловым решениям, считала мужа способным найти выход из трудностей и находилась под сильным его влиянием.
То, что она говорила о собственном заблуждении, следствие не оставило без проверки. В переписке супругов нашли её неоднократные вопросы: безопасно ли средство, не причинит ли оно матери вреда. Богдан каждый раз заверял, что количество небольшое и опасности нет. Эти сообщения косвенно подтверждали объяснение Оксаны, хотя не отменяли её действий.
В действительности доза, которую получала Надежда Андреевна, постепенно увеличивалась. Следствие связывало это с действиями Богдана и предполагало договорённость с Ковалём, заинтересованным в скорой выплате. Это объясняло, почему боли у Надежды Андреевны усиливались из месяца в месяц, а обычное обезболивающее почти перестало помогать.
Документы на имущество составляли другую часть той же истории. Подложную доверенность и оформление кредита Оксана организовала сама, используя профессиональные знания и доступ к родительским бумагам. Здесь она не могла сослаться на незнание того, что делает. По её словам, тогда она думала лишь о спасении семьи от долгов и не связывала эти действия с опасностью для материнской жизни.
Однако следствие установило, что финансовые действия и введение препарата шли параллельно. Для Богдана это были способы получить крупные средства, и ни доверие родителей, ни здоровье тёщи не останавливали его. То, что в домашних разговорах звучало как несколько отдельных срочных просьб о помощи, оказалось частями одного расчёта.
До суда прошло около полугода. За это время собрали переписку Богдана с Ковалём, показания банковских работников, сведения об оформлении залога и заключения специалистов. Обследование Оксаны подтвердило сильное психологическое давление со стороны мужа; в её состоянии и поведении отмечались признаки длительного манипулятивного воздействия.
На одном из заседаний защитник Богдана попытался представить его человеком, которого запугал кредитор. По этой версии, замысел принадлежал Ковалю, а Богдан лишь подчинялся чужой воле, боясь за семью. Надежда Андреевна слушала и вспоминала уверенного зятя за воскресным столом, его усмешку в ответ на её жалобы. Ей было трудно сопоставить эти воспоминания с образом беспомощной жертвы обстоятельств.
Обвинение предъявило сообщения, найденные в его телефоне. В них Богдан сам обсуждал с Ковалём действие препарата и сроки, расспрашивал о том, когда ухудшение здоровья может стать необратимым. Это были не слова человека, который ничего не понимал и только исполнял указания. Он участвовал в расчётах и был заинтересован в результате.
Защитная версия не выдержала этих доказательств. Выяснилось, что Богдан надеялся не только рассчитаться с долгами, но и сохранить для себя значительную выгоду от смерти тёщи. Его признали виновным в покушении на убийство ради денег, совершённом совместно с другими участниками, и назначили длительное лишение свободы.
Коваль отвечал за незаконные операции с рецептурными препаратами, незаконное кредитование и участие в покушении. При вынесении приговора учли его прежнюю судимость. Снисхождения, на которое он мог рассчитывать раньше, в этот раз не последовало.
Оксане тоже предъявляли обвинение в покушении на убийство. При определении наказания суд учёл подтверждённый обман со стороны мужа относительно препарата, признание вины и помощь следствию. Наказание оказалось значительно мягче, чем у Богдана: условный срок и обязательное наблюдение у специалистов по психическому здоровью, включая психологическую помощь.
Надежда Андреевна не пропустила ни одного заседания. Каждый раз видеть дочь среди подсудимых было тяжело по-новому. Больше тридцати лет она заботилась об этой девочке, вкладывала в неё силы, деньги, надежды. Теперь слушала, как чужие люди разбирают обстоятельства того, что Оксана делала на её собственной кухне.
Особенно запомнился день, когда дочери дали слово. Та поднялась, заметно дрожа. Смотрела преимущественно вниз и только изредка решалась взглянуть на мать.
— Я понимаю, что объяснения не сделают мой поступок другим, — начала она. — Я верила Богдану, потому что очень хотела ему верить. Хотела сохранить семью, чтобы Максим жил с отцом. Мне казалось: надо ещё немного потерпеть, ещё чем-то помочь, и всё наладится.
Оксана остановилась, пытаясь справиться с голосом. Надежда Андреевна сидела неподвижно, не давая себе ни отвернуться, ни ответить взглядом так, будто уже готова простить.
— Я должна была спросить, проверить, понять, что даю маме. А я боялась узнать то, после чего нельзя будет продолжать как раньше. Поэтому соглашалась с его словами. Не хотела думать, что за ними может быть что-то страшное.
Она наконец посмотрела прямо на Надежду Андреевну.
— Мам, у меня нет таких слов, после которых тебе станет легче. Я знаю. Только хочу, чтобы ты услышала: я не желала тебе смерти. Я всё ждала, что наши трудности как-нибудь закончатся. А сама чуть не лишила жизни человека, который был мне дороже всех.
В зале стало тихо. Надежда Андреевна чувствовала и гнев, и боль, и жалость, которой не могла запретить появляться. Дочь выглядела сломленной. Казалось, только теперь до неё полностью дошло, во что превратились повторявшиеся месяцами движения возле материнской еды. Но искреннее раскаяние не возвращало доверие по одному слову.
В заключительном выступлении обвинитель напомнил: действие повторялось многократно. Оксана десятки раз сама добавляла препарат в еду и напитки. Влияние мужа необходимо учитывать, однако оно не освобождает её полностью от ответственности за собственные поступки.
Надежда Андреевна понимала это и без судебной речи. Можно поверить, что дочь не знала всей опасности. Нельзя забыть, что она сознательно вмешивалась в жизнь матери, считая допустимым тайно менять её состояние, чтобы та меньше спрашивала о деньгах. Эти две мысли теперь приходилось удерживать вместе, не позволяя ни жалости всё оправдать, ни боли отвергнуть установленные обстоятельства…
