— спросила Аня.
— Сядь у сетки. Руку не протягивай.
Земля была холодная, но Аня опустилась на корточки, потом села на доску, лежавшую возле вольера. Марта лежала в двух шагах за сеткой. От нее пахло лекарством, влажной шерстью и усталостью.
— Привет, — сказала Аня.
Собака моргнула.
— Я Аня.
Марта шевельнула ухом.
Катя позвала из соседнего ряда:
— Ань, пойдем, там щенки!
— Сейчас.
Но она не пошла. Она сидела у сетки, чувствуя, как холод через джинсы добирается до кожи. Сначала было неловко. Потом стало странно спокойно. Лай где-то сзади отдалился, превратился в шум, похожий на дождь. Аня смотрела на Марту и вдруг подумала, что они обе похожи на вещи, которые поставили в угол и забыли: не потому что ненужные, а потому что взрослым некогда разбираться.
— У меня тоже все плохо, — прошептала Аня. — Только я не больная. Наверное.
Марта подняла голову. Это далось ей тяжело: шея дрогнула, лапы чуть разъехались. Она посмотрела прямо на Аню, и от этого взгляда у девочки защипало глаза.
— Мама говорит, надо помогать тому, кому страшнее. А я не знаю, кому страшнее — тебе или мне.
Собака вдруг медленно подползла к сетке. Не встала, а именно подползла, подтягивая больную лапу. Ольга, стоявшая неподалеку, ничего не сказала, только внимательно смотрела.
Марта ткнулась носом в металлическую сетку напротив Аниной руки. Аня не двигалась. Нос был мокрый, черный, с серой полоской на переносице. Собака тихо выдохнула. Аня почувствовала этот теплый слабый выдох на пальцах и заплакала без звука. Слезы просто покатились по щекам, одна упала на рукав.
— Она подошла, — сказала Ольга почти шепотом. — Первый раз сама.
В тот день Аня почти не отходила от Мартиного вольера. Она помогала Ольге размочить сухой корм теплой водой, держала миску, пока собака нехотя лизала кашицу. Марта съела совсем немного, но Ольга сказала, что для нее это победа.
Перед отъездом Аня спросила:
— Можно я еще приеду?
— Можно. Только с мамой или с письменным разрешением. И не думай, что все будет как в кино. Она тяжелая. Может не выжить.
Аня кивнула. В груди кольнуло, но она не отвернулась.
Дома мама сначала не поняла, почему дочь с порога спрашивает про Марту.
— Какая Марта?
— Собака. В приюте. У бабушки в блокноте было написано «Марта». Мам, это может быть та же самая?
Мама устало сняла шарф.
— Ань, мало ли Март.
— У нее старый ошейник с номером. Ольга сказала, что нашли у гаражей. Бабушка записала номер, но две цифры расплылись. Может, она ее знала.
Мама села на пуфик в прихожей. Некоторое время она молчала, глядя на свои руки.
— У бабушки была собака, — наконец сказала она. — Давно. Еще до того, как ты родилась. Не Марта, другая. Потом… Таня настояла, чтобы собаку отдали. У Лизы была аллергия, хотя они с нами не жили. Мама плакала, но тогда зависела от Тани с деньгами. С тех пор она подкармливала всех собак во дворе.
— Она могла завести новую?
— Могла кормить. Тайком. Но дома собаки не было.
Аня принесла блокнот. Они разглядывали страницу под лампой. «Марта» — и номер, где последние цифры расплылись. Мама провела пальцем по бумаге.
— Это мамин почерк последних месяцев. Рука уже болела.
— Позвоним?
— Там не хватает цифр.
— Можно попробовать разные.
Мама хотела возразить, но усталость уступила чему-то похожему на надежду. Они переписали номер на листок и начали подставлять варианты. Большинство вызовов не проходили. Несколько раз отвечали незнакомые раздраженные люди. Один мужчина сказал, что никаких собак не знает и попросил больше не звонить.
На шестнадцатом варианте трубку взяла пожилая женщина.
— Алло?
