Оттуда я поехал в местное управление полиции. Дежурная выслушала краткое объяснение и вызвала следователя. Через несколько минут за мной пришёл мужчина лет сорока с усталым лицом и внимательными глазами, представившийся майором Кравченко.
В небольшом кабинете я изложил всё без утайки: от реакции семьи на моё возвращение до фиктивного диагноза, сомнительных займов и кофе с неизвестным веществом. Показал фотографии, записи и достал запечатанный пакет. Кравченко не перебивал, лишь делал короткие пометки в потёртом блокноте.
Произносить всё вслух перед посторонним оказалось тяжелее, чем рассказывать Сергею. Некоторые эпизоды звучали настолько невероятно, что я сам боялся показаться человеком, выстроившим сложную теорию из семейных обид. Но следователь задавал точные вопросы, сопоставлял даты и ни разу не усмехнулся, а пакет с осадком сразу отложил отдельно.
— Основания для серьёзной проверки есть, Николай, — сказал он после долгой паузы. — Но ваши слова и сделанные раньше записи ещё не гарантируют обвинительного приговора. Для прочного дела нам нужно зафиксировать действия и признания так, чтобы защита не смогла объяснить их случайностью.
Мы обсудили встречу в воскресенье и условились действовать вместе. Следователь оформил направление на официальную экспертизу и попросил соблюдать крайнюю осторожность со всем, что готовят родные. Он также предупредил: выдуманная болезнь может создать проблемы и мне, поэтому с этого момента каждое действие должно быть согласовано.
Его предупреждение вернуло происходящему границы. До этого я считал себя единственным режиссёром игры и мог поддаться желанию унизить семью так же, как они унизили меня. Теперь стало ясно, что цель — не эффектная месть, а безопасность и убедительные доказательства, а значит, придётся отказаться от любого шага, который невозможно объяснить законом.
По дороге домой я заехал в свою новую квартиру. В сейф положил подлинные заключения военного госпиталя, подтверждавшие, что я здоров, банковские выписки, документы и ключи от автомобиля, а также награды за службу. Если родительский дом превратится в место обыска, важные вещи останутся недоступны семье.
На следующий день мама предложила разобрать мои лекарства. На тумбочке действительно стояло множество баночек, однако внутри были витамины и обычные добавки, которые я выдавал за сильные препараты. Она перенесла всё на кухню и стала составлять аккуратное расписание приёма.
Пока мама отвернулась за ручкой, я быстро снял каждую этикетку и количество таблеток в прозрачных упаковках. Теперь любая замена или исчезновение капсулы сразу обнаружились бы на снимках. Вернувшись к столу, она улыбнулась и сказала, что семья обязана заботиться друг о друге в тяжёлое время.
Незнакомого человека такая нежность могла бы растрогать. Я же видел перед собой женщину, которая несколько дней назад подсыпала опасное вещество в мой кофе. От её спокойствия становилось страшнее, чем от открытой угрозы.
Спустя два дня хлопнула крышка почтового ящика. Отец вошёл в дом с плотным официальным конвертом, на котором стояла печать службы социальных гарантий. Он думал, что на кухне один, и потому не скрывал нетерпения.
Я отступил в тёмную часть коридора и включил запись. Отец разорвал край конверта, пробежал глазами первые строки и мгновенно изменился в лице: сначала растерялся, затем побледнел, а после налился багровой краской. Он хрипло позвал маму, Кристину и Павла, прижимая письмо к столу дрожащей ладонью…
