В письме говорилось, что моё дело заморожено до окончания внутренней проверки. Все доверенности временно приостанавливались, поскольку специалисты обнаружили признаки подделки медицинских заключений и подозрительные попытки распорядиться выплатой. Отец дочитал документ вслух, и его голос окончательно сорвался.
Началась паника. Он кричал, что семья лишилась всего и скоро потеряет дом. Мама рыдала, вспоминая долги и штрафы, а Кристина набросилась на Павла, обвиняя его в идее взять деньги у опасных людей.
Павел отвечал, что это сестра торопила всех получить наследство. Отец пытался перекричать обоих, мама требовала немедленно придумать новый план. Они ругались около двадцати минут, раскрывая детали один за другим, а я записывал ссору из коридора.
Письмо не создало их вины, а только сорвало тщательно удерживаемые маски. Пока будущая выплата казалась гарантированной, семья изображала единство и заботу; стоило деньгам оказаться под вопросом, как каждый поспешил спасать себя. Они уже не помнили, что за стеной находится человек, смерть которого ещё недавно называли общим горем.
За ужином никто почти не разговаривал. Отец бесконечно проверял телефон, словно ждал приговора. Когда аппарат завибрировал, он от испуга нажал громкую связь и уронил его на стол.
Позвонил тот самый кредитор. Без приветствий мужчина потребовал вернуть долг к следующей пятнице и назвал огромную сумму наличными. Объяснения о проверке его не заинтересовали: он холодно предупредил, что в противном случае заберёт своё другими способами и последствия почувствует вся семья.
После звонка руки отца тряслись так сильно, что он не сразу смог поднять телефон. Остальные сидели неподвижно, боясь встретиться взглядами. Каждый наконец понял, что будущая компенсация была единственным основанием их безрассудной жизни.
Наутро я устроил ещё одну проверку. Тяжело опустился на стул и сообщил, будто врач предложил экспериментальное лечение, способное подарить мне ещё полгода, а при удачном результате — целый год. Вместо поддержки родные наперебой начали отговаривать меня.
Мама говорила, что опыты истощат организм. Отец уверял, будто лечение превратит последние месяцы в мучение, а Кристина призывала думать о качестве оставшегося времени, а не о его продолжительности. Я пообещал всё обдумать, и по их лицам прокатилась волна плохо скрытого облегчения.
Каждый довод звучал разумно, если не знать истинной причины. Они говорили о милосердии, достоинстве и спокойствии, прикрывая этими словами страх перед отсроченной компенсацией. Никто не спросил о вероятности успеха и не предложил хотя бы встретиться с врачом — возможность продлить мою жизнь была для них не надеждой, а угрозой.
После завтрака отвёз пакет с осадком в независимую лабораторию. Направление майора Кравченко придавало экспертизе юридическую силу. Сотрудница пообещала провести полный токсикологический анализ за несколько дней и тревожно спросила, нахожусь ли я сейчас в безопасности.
Вечером позвонил Сергей. Узнав о полиции и проверке фонда, он без обиняков велел найти хорошего адвоката. Я возразил, что являюсь потерпевшим, но он напомнил: официальным учреждениям я тоже сообщал ложные сведения о здоровье, и родственники обязательно попытаются использовать это против меня.
Его доводы были справедливы. Даже защищаясь, я пересёк правовую границу и мог дорого за это заплатить. Значит, рядом со следователем должен появиться специалист, отвечающий исключительно за мои интересы…
