Валентину Петровну нашли связанной в лесу, а спасшая её Марина столкнулась со следом давней семейной трагедии

Она протянула Марине карточку. Марина взяла её, сунула в карман.

Обратно автобус шёл полтора часа. Марина сидела у окна, смотрела на белые поля и съела наконец оба варёных яйца, медленно, по кусочку. Оказалось, что она с утра ничего не ела.

В деревне её уже ждали. Не люди. Нет, люди сидели по домам. Её ждали слова. Слова в их деревне летали по воздуху быстрее, чем ездил автобус. И когда Марина шла от остановки к дому, она чувствовала их спиной из каждого окна, из каждой калитки.

В магазине у Тамары, куда она зашла за хлебом, разговор сразу стих. Тамара взвесила полбуханки, взяла деньги и сказала, глядя в сторону:

— Ты, Марина, долг мне до пятницы отдай. Восемь сотен. Я больше в долг не даю.

— Тамара, у меня до бабушкиной пенсии.

— До пятницы, — повторила Тамара. — Мне тоже жить надо. И это ты лучше больше не приходи. Люди говорят, что говорят.

Марина ничего не ответила.

Вечером позвонила Елена Викторовна, учительница из села, которая заказала Марине перешить два платья и школьную форму для внучки. Сказала, что передумала, что заберёт ткань сама. Через час позвонила вторая заказчица, жена механика с пилорамы. Тоже передумала. Механик работал у Гончарова.

Марина шила с двенадцати лет. Бабушка Аграфена научила её ещё девочкой на старой швейной машинке с ножным приводом. А потом у неё появилась электрическая машинка, купленная с рук. Шитьё было всем, что у неё было: пенсия бабушки, мамины подработки на дачах у городских, огород и шитьё. Без шитья они не дотянули бы до весны.

А на третий день Лиза пришла из школы с разбитой губой. Она не плакала. Она вошла, разделась, повесила куртку, села за стол и сказала ровным чужим голосом, глядя в клеёнку:

— Мама, а правда, что мы бабушку Гончарову украсть хотели, чтобы дом её забрать?

— Кто тебе сказал?

— Колька Ткач и ещё Стасик. Они сказали, что их мамы сказали, что цыгане бабушку связали и в лесу держали. А потом я сказала, что нет. А Колька меня толкнул, и я упала на ступеньку.

Марина опустилась перед дочкой на корточки, взяла её лицо в ладони. Губа у Лизы распухла, на подбородке запеклась кровь.

— Нет, — сказала Марина. — Неправда. Слышишь меня? Неправда. Мама нашла бабушку в лесу, привязанную, и развязала, и привезла домой, чтобы она не замёрзла. Ты же сама видела.

— Я видела, — сказала Лиза. — А они не видели, а они говорят.

Ночью Марина не спала, лежала рядом с дочкой и смотрела в потолок. Ирина за стеной тоже не спала. Марина слышала, как скрипит под ней кровать, как она встаёт, ходит, снова ложится. Бабушка Аграфена молилась в темноте, тихо, по-цыгански, нараспев. И Марина, которая с детства не понимала половины слов, понимала всё.

Было так, как четырнадцать лет назад, почти пятнадцать. Тогда тоже Марину толкали в школе, тоже Тамара не давала в долг, тоже по деревне летали слова. Тогда это кончилось ничем, потому что никто ничего не стал делать, и всё так и осталось. Отец так и остался вором и поджигателем, которого убили свои.

До 23 декабря оставались считаные недели. В кудели всё.

Марина села на кровати. Кудель. Так называют расчёсанную пеньку, которую готовят для прядения. Мягкие светлые пряди, похожие на седые волосы, из которых потом вьют нити, а из нитей — верёвки. Кудель лежит у верёвочника в мастерской большими тюками под навесом или на чердаке, чтобы не отсырела.

Марина помнила, как пахнет кудель. Отец пах ею, когда возвращался с артели, сухим полем, солнцем и пылью. У Валентины Петровны при доме была мастерская, в которую, как говорили в деревне, она после похорон зашла один раз, а потом почти пятнадцать лет не подходила к станку.

Марина тихо встала, чтобы не разбудить Лизу, вышла на кухню. Там у тёмного окна сидела бабушка Аграфена, закутанная в платок, и смотрела на улицу.

— Бабушка, — сказала Марина, — ты не спишь?

— А ты? — спросила бабушка, не оборачиваясь.