Валентину Петровну нашли связанной в лесу, а спасшая её Марина столкнулась со следом давней семейной трагедии

Бабушка Аграфена медленно повернулась к ней.

— Ты, внучка, что задумала?

— Она сказала: «В кудели всё». Мне. Сказала: «Не ему, не участковому. Мне».

Бабушка долго смотрела на неё, потом протянула сухую руку и положила Марине на голову. Как делала, когда та была совсем маленькой.

— Иди, — сказала она. — Иди, раз она тебе сказала. Но фонарь не включай, пока в мастерскую не войдёшь, и через огороды иди, не по улице. А я тут посижу, я посмотрю.

Дом Гончаровых стоял на другом конце деревни, у самой реки, на высоком берегу. Раньше это был лучший дом в деревне, крепкий, на каменном фундаменте, с резными наличниками и широким двором. За домом тянулся длинный низкий навес, под которым когда-то была канатная дорожка. Ровная утоптанная полоса земли метров на сорок, по которой Валентина Петровна ходила взад-вперёд, скручивая пряди в верёвку. В конце навеса стояла мастерская, бревенчатый сруб с одним окном.

Марина шла через огороды, по снегу, проваливаясь по колена. Луны не было, только звёзды, и деревня спала. Где-то вдалеке лаяла собака, потом замолчала. Калитка во двор была закрыта на щеколду изнутри. Марина перелезла через забор у навеса, там, где одна доска давно выпала. Под навесом было темно и пахло так, что у неё сжалось сердце. Пенькой, сухим полем, отцом.

Дверь мастерской была заперта на навесной замок, ржавый, старый. Марина подёргала его, и дужка вдруг подалась. Замок был не заперт, а только защёлкнут для вида, и пружина внутри давно сломалась. Значит, кто-то сюда заходил и заходил недавно, иначе замок не висел бы так, будто его торопливо повесили и не стали проверять. Она вошла, притворила за собой дверь и только тогда включила фонарик на телефоне.

Мастерская была маленькая, тесная, низкая. Посередине стоял верёвочный станок, тяжёлый, дубовый, с большим колесом и с крюками, на которые наматывают пряди. В углу — пряслица, рядом — деревянное корыто. По стенам на гвоздях висели мотки готовой верёвки, разной толщины, серые, пыльные, и почти в каждой поблёскивала красная нитка.

Под потолком, на настиле из жердей, лежали тюки кудели, восемь или девять тюков, обвязанных бечёвкой, серых от пыли. А на полу у станка было натоптано. Марина посветила вниз. В пыли отпечатались следы ботинок, крупных, с рубчатой подошвой, совсем свежие. Следы шли от двери к станку, к стенам, к лестнице, приставленной к настилу. Он здесь был. Он что-то искал.

Марина поднялась по лестнице на настил. Жерди скрипели под ногами. Тюки лежали плотно, один к одному, и пыль на них лежала ровная, нетронутая, почти на всех. Два крайних тюка были развязаны, кудель из них была вывалена кучей, расковыряна, будто в ней рылись руками. Она посветила. Ничего в этой куче не было, только пенька. Он искал и не нашёл.

Марина стояла на коленях на шатком настиле и думала: «Что бы ты сделала, Валентина Петровна, если бы тебе нужно было спрятать что-то от сына, так чтобы он не нашёл никогда? Сын твой вырос в этой мастерской. Он знает здесь каждый угол, каждую щель. Куда бы ты положила, чтобы он не догадался?»

— Не в кудель, — сказала она. — Не в тюк кудели, не под кудель. В кудели.

Марина повернулась к станку внизу. На станке, на крюках, ещё висела пряжа. Незаконченная работа. Три длинных скрученных пряди, натянутых от крюков к самому концу навеса, на всю длину канатной дорожки, и не свитых ещё в одну верёвку. Валентина Петровна, видно, бросила работу посередине тогда, почти пятнадцать лет назад, и с тех пор к станку не подходила. Пряди провисли, запылились, но держались.

А на самом станке, на мотовиле, был намотан толстый ком кудели, приготовленный для прядения. Не тюк — ком, мягкий, огромный, будто овечье руно, туго намотанный на деревянную ось. Его Марина сначала и не заметила. Он был серый, как всё здесь.