Валентину Петровну нашли связанной в лесу, а спасшая её Марина столкнулась со следом давней семейной трагедии

Пришла Лиза после школы и попросилась помогать, и Валентина Петровна поставила её держать конец. Лиза держала его так серьёзно, будто от этого зависела вся её жизнь.

На третий день верёвка была готова. Сорок метров ровной, тугой серой пеньки. Валентина Петровна попросила Марину принести с полки клубок красной нитки, давно выцветшей, но ещё яркой внутри. Они вплели её в последний конец ровно на один локоть.

— Вот, — сказала Валентина Петровна. — Теперь можно.

В феврале она начала учить Лизу. По воскресеньям по два часа. Сначала просто чесать кудель. Лиза сидела на маленькой скамеечке и расчёсывала пеньку деревянным гребнем, пока пряди не становились мягкими, как волосы. Потом прясть нитку. Потом вить шпагат.

Лиза приходила домой, вся в пеньковой пыли, с красными ладонями, и рассказывала, захлёбываясь, что бабушка Валя сказала, что у неё руки правильные, что верёвочные руки бывают одни на сто и у неё как раз такие.

— А узлу своему она тебя научит? — спросила однажды Ира.

Лиза задумалась.

— Она сказала, научит, когда я вырасту. Она сказала: «Этот узел теперь не её и не Серёжин». Она сказала: «Этот узел теперь мамин, потому что мама его спасла».

— Как спасла? — удивилась Ира.

— Ну, она сказала, — Лиза наморщила лоб, вспоминая, — что узел был злой, потому что им людей вязали, а мама его развязала, и теперь он добрый, и его можно опять учить.

Суд был в апреле в областном центре. Марина ездила на каждое заседание, все шесть раз, на первом автобусе. Ирина ездила с ней. Бабушка Аграфена ездила только на последнее, на приговор, и сидела в зале прямая, как свеча, в своём чёрном платке.

Сергей Гончаров на скамье подсудимых за четыре месяца постарел лет на десять. Он не смотрел ни на Марину, ни на Ирину. Когда давала показания его мать, он отвернулся к стене и так и просидел всё её выступление, глядя в серую штукатурку.

Валентина Петровна давала показания стоя, отказалась садиться, говорила медленно, ясно, без бумажки. Рассказала всё то же, что рассказывала в пансионате Светлане Бондарь, и в самом конце повернулась к сыну.

— Серёжа, — сказала она, — посмотри на меня.

Он не посмотрел.

— Я тебя родила, Серёжа, и я тебя здесь оставляю. Ты прости меня, если сможешь, а я тебя простить не смогу никогда. Ни за себя, ни за Андрея, ни за то, что ты его семью пятнадцать лет моими руками мучил, моим молчанием. Это я себе не прощу и тебе тоже.

Адвокат Гончарова до последнего просил применить давность. Говорил, что прошло больше пятнадцати лет, что подсудимый за эти годы стал уважаемым человеком, предпринимателем, что дал работу людям в деревне, что закон есть закон.

Прокурор говорил после него недолго. Сказал, что подсудимый пятнадцать лет не жил честной жизнью, а прятал свою вину, что всё это время на его месте страдала невиновная семья, которую вся округа звала ворами, и что этой осенью подсудимый, испугавшись, что правда выйдет наружу, попытался убить собственную мать тем же узлом, той же верёвкой, тем же способом.

Судья, немолодая женщина с очень прямой спиной, удалилась в совещательную комнату на четыре часа. Когда она вернулась, в зале было так тихо, что слышно было, как гудят лампы под потолком.

Она читала приговор долго. Марина не всё понимала. Слова были тяжёлые, судейские, длинные. Поняла только главное: что суд не стал применять срок давности, что суд признал Сергея Гончарова виновным в убийстве Андрея Здоровяка, совершённом общеопасным способом, с целью скрыть другое преступление, и в покушении на убийство собственной матери, что он отправится в колонию строгого режима на очень долгий срок и что суд взыскивает с него в пользу Ирины и Марины деньги за моральный вред. За пятнадцать лет.

Бабушка Аграфена, когда судья закончила читать, поднялась и перекрестилась. Потом сказала очень громко, на весь зал, по-цыгански одну короткую фразу. Марина её поняла.

Бабушка сказала:

— Сынок, ты слышишь? Ты чистый.

Светлана Бондарь ждала их у выхода из суда без термоса, в форме. Пожала Марине руку.

— Я вам тогда сказала, что ваш узел не доказательство, — сказала она. — Помните?

— Помню.

— Я ошиблась. Он был не доказательством, он был началом. Без вашего узла никто бы ничего не стал искать. Ни я, никто другой. Мы бы получили заявление о похищении, и всё. Вас бы, может, и судили. Вы это понимаете?

— Понимаю.