Валентину Петровну нашли связанной в лесу, а спасшая её Марина столкнулась со следом давней семейной трагедии

Сергей снял ногу с лестницы, выключил фонарь. Марина слышала, как он постоял в темноте, потом быстро, почти бегом, вышел из мастерской. Скрип снега на канатной дорожке. Скрип калитки. Хлопнула дверца. Мотор взревел, и фары, развернувшись, ушли по улице прочь, к трассе.

Марина лежала на настиле ещё десять минут, не шевелясь, потом спустилась, сунула мешок за пазуху, под куртку, и тем же путём через огороды побежала домой. Козы у них не было никогда.

Бабушка Аграфена стояла у их калитки, опираясь на палку, и смотрела на неё.

— Нашла? — спросила она.

— Нашла.

— Ну и слава богу, — сказала бабушка Аграфена и пошла в дом медленно, по одной ступеньке.

Наутро Марина снова поехала в райцентр первым автобусом. Ещё сто двадцать. Денег у Марины почти не осталось. Мешок она держала на коленях всю дорогу, обеими руками, и не выпускала его даже на остановках.

Светлана Бондарь долго не выходила к ней из кабинета, а когда вышла, была без кофты, в форменной рубашке, и термоса в руках у неё не было.

— Что-то случилось? — спросила она.

Марина молча протянула ей мешок. В кабинете следователь надела перчатки, разложила на столе белую бумагу и вынула куртку. Долго смотрела на неё, потом на тетрадь, прочитала первую страницу, вторую, третью, перевернула. Читала долго, и лицо у неё менялось.

— Где вы это взяли? — спросила она наконец.

Марина рассказала про кудель, про мотовило, про незапертый замок, про следы на полу, про Сергея с фонарём, про бабушку и козу. Светлана Бондарь слушала, качала головой, потом сняла перчатки, положила их рядом с курткой и долго тёрла пальцами переносицу.

— Вы залезли в чужой дом ночью, — сказала она. — Вы понимаете, что это нехорошо, что за такое вас саму можно привлечь?

— Понимаю.

— И что адвокат Гончарова на суде скажет? Эти вещи нашла цыганка, которая ненавидит его семью. И где она их на самом деле взяла, неизвестно. Подбросила: сама нашла, сама и принесла.

— Понимаю.

— Хорошо, что понимаете, — Светлана Бондарь откинулась на стуле. — Тогда слушайте, как мы это будем делать, чтобы всё было по закону. Дом и мастерская принадлежат Валентине Петровне, не сыну. Вещи в мастерской её. Тетрадь написана ею и адресована в полицию. Значит, ей и решать, что с этими вещами будет. Если она подтвердит, что сама их спрятала и сама велела вам их взять, это будет не кража, а добровольная выдача доказательств их хозяйкой через вас. Мне нужно её слово. Без её слова мне эти вещи гораздо труднее будет представить в суде.

— А куртка? Кровь?

— Кровь отправим на экспертизу сегодня же. Сажу тоже. Это будет сравнение. Если на куртке кровь вашего отца, это можно установить. Отца нет, но есть вы, его дочь. По вашей крови можно установить родство с тем, чья кровь на куртке. Нужно будет взять у вас образец и у сына, у Гончарова тоже, если куртка его. Это всё делается, но это время. Экспертиза такого рода занимает недели.

— А до 23 декабря остались считаные недели.

— Я помню, — сказала Светлана Бондарь, посмотрев на календарь.

Она встала, прошлась по кабинету, остановилась у окна.

— Дело о пожаре мне вчера привезли из архива, — сказала она, не оборачиваясь. — Я читала полночи. Там есть протокол осмотра тела, есть фотографии. Связанные руки там есть, а верёвки нет. Изъять её никто не позаботился. В деле записано: «Вероятно, ссора между соучастниками кражи». Вероятно. Ни одного опроса родственников погибшего, ни одного опроса рабочих артелей, кроме директора. Директор Гончаров рассказал про недостачу, и все поверили. Ревизию после пожара никто не провёл, потому что склад сгорел вместе с документами.

Она обернулась.

— Знаете, что такое недостача? Это когда товара на складе меньше, чем по бумагам. Если директор потихоньку продавал пеньку налево, а деньги клал себе в карман, у него была бы недостача. А перед Новым годом всегда ревизия, проверка. И если склад сгорает за неделю до ревизии, недостачи нет. Сгорело — нечего проверять.

— Значит, он сжёг склад, чтобы его не поймали, — сказала Марина медленно. — А папа его увидел.

— Значит, так могло быть, — сказала Светлана Бондарь. — Могло, пока могло. Мне нужна Валентина Петровна, живая и в здравом уме, которая скажет мне в лицо то, что написано в этой тетради, и скажет при понятых и при адвокате, а не ночью шёпотом. Где она сейчас?