В больнице сторонились бывшего хирурга с судимостью, но однажды туда привезли богача при смерти

— Леонид Олегович, в вашем протоколе эта работа названа кустарной самодеятельностью, — сказал он без выражения, отчего слова прозвучали особенно жёстко. — Вы утверждали, что шов разошёлся и вам пришлось переделать его. А нам только что показали образцовую реконструкцию встречными полудугами. И показали, как вы оставили умирающего пациента.

— Вы судите, не учитывая обстоятельств… — попытался возразить Мельник. Он всё ещё стоял возле первого ряда, тяжело опираясь правой рукой на спинку стула, будто ноги перестали держать. От бархатного звучания голоса осталось жалкое хрипение. — Риск был чрезвычайным. Ткани нежизнеспособны. Я следовал протоколу оценки…

— Вы струсили, — перебил эксперт, не повысив голоса. — Она работала как хирург. Обсуждать здесь больше нечего.

Посреди зала со скрежетом отодвинулся стул. Ирина Николаевна поднялась с трудом. Серый плащ она так и не отдала в гардероб, объяснив, что мёрзнет; теперь обхватила плечи руками, словно её трясло от озноба. Неуверенно вышла в проход.

— Это я… — Голос сорвался до сипа. Ирина Николаевна набрала воздуха и повторила громче: — Всё это сделала я.

— Шульга, объясните, о чём вы говорите, — потребовала председатель, нахмурившись и придвинув микрофон. Зал повернулся к старшей медсестре. — Подойдите к нам.

Ирина Николаевна осталась между рядами. Смотрела только на Марину у трибуны. По лицу, заметно постаревшему, текли слёзы, растирая тушь, но вытирать их она не пыталась. Бояться и носить в себе эту тяжесть больше не было сил.

— Шесть флаконов со склада получила я. Я не провела их по учёту, как требовалось, — заговорила она громко, с трудом переводя дыхание. Журналисты снова принялись записывать. — Марина ничего не забирала. На той неделе она к шкафу с лекарствами даже не подходила. Всё взяла я сама. И докладную главному врачу против неё написала тоже я.

— Что за чушь вы говорите? — Мельник резко обернулся; по лицу пошли красные пятна. — Сядьте немедленно. У вас нервный срыв.

— Не сяду! — В крике Ирины прорвалась истерика, копившаяся все эти недели. Дрожащим пальцем она указала на профессора. — Он пришёл ко мне в тот день. Знал, что моей Даше срочно нужна операция в его центре. Мы два года добивались квоты на май. А он сказал, что всё зависит только от него. Потом стал спрашивать, кто тайком забирает лекарства, подводил меня к имени Марины. Дал понять: не обвиню её — нашу фамилию уберут из списка, и дочь без операции умрёт. Я испугалась за ребёнка. Я мать…

Чтобы не упасть, Ирина Николаевна ухватилась обеими руками за ближайшую спинку стула. Плечи вздрагивали от рыданий. Повернувшись к трибуне, она встретилась с Мариной взглядом.

— Мариша, прости. Я пыталась спасти свою девочку. Но жить дальше и знать, что из-за меня тебя отправят в тюрьму, я больше не могу. Прости меня, Мариша.

Она опустила голову, закрыла лицо ладонями и разрыдалась. В зале слышался только её плач. Журналисты молча продолжали фиксировать происходящее. Мельник стоял, глядя перед собой, с серым, землистым лицом. Он понимал, что теряет не одну должность: рушилось всё, что он возводил десятилетиями, шагая по чужим головам.

— Полагаю, мы получили исчерпывающую картину, — сказала председатель, тяжело вздохнув. Она сняла очки и придвинула микрофон. — Заседание закрыто. Комиссия составит итоговый протокол, после чего материалы будут переданы следствию.

Зашумели стулья, люди начали вставать, вполголоса обсуждая услышанное. Степан Григорьевич передал кресло сына стоявшему рядом охраннику и медленно направился к трибуне. Перед грузным человеком в дорогом чёрном костюме чиновники и журналисты расступались, оставляя свободный проход.

Он остановился в шаге от Марины. Она стояла прямо, опираясь на здоровую ногу, и выдержала его взгляд. Не отвела глаз, не сжалась, как прежде, когда старалась укрыться от людей. Несколько секунд Степан Григорьевич молчал. Потом с заметным усилием склонил голову — человек, привыкший открывать любые двери и ломать чужие судьбы.

— Я бросил деньги вам в лицо, хотя именно вы спасли моего сына, — произнёс он низко. Повелительные интонации исчезли; осталась тяжёлая вина. — Обозвал вас животным. Выгонял из его палаты. Марина Петровна, простите меня, если это возможно.