На четвёртый день дверь открылась своим ключом, и в квартиру вошла Марта, сестра Назара. Она остановилась на пороге, быстро оценила Олесю с головы до ног и сразу повернулась к брату.
— Назар, тебе пятьдесят три. Ты привёл домой женщину через два часа после знакомства. Угадываю дальше: на роспись ты надел тот самый костюм?
— Надел.
— Который был на юбилее у начальника мастерских?
— Он целый.
— Он ископаемый. Для свадьбы — мощное заявление о вечности чувств.
— Садись, — спокойно сказал Назар. — Чаю налить?
— Сначала сведения. Потом, возможно, чай.
Марта уселась на табурет, сложила руки на груди и посмотрела на Олесю уже не зло, а внимательно и цепко, как человек, привыкший из разрозненных деталей собирать неудобную правду.
— Давно вы знаете моего брата?
— С прошлой пятницы.
— Темп впечатляет. До пятницы где жили и с кем?
Олеся рассказала коротко: про Артёма, накопления, долю жилья, бабушкино пианино, беременность. Без слёз, почти сухо, потому что плакать при чужой проверке казалось слишком дорогой роскошью. Марта слушала молча. Насмешливость с её лица постепенно уходила, уступая место собранному, деловому выражению.
— Артём Савченко, значит, — произнесла она и достала телефон. — Фамилия интересная.
— Марта, — предупредил Назар.
— Не мешай, краснодеревщик. Домашняя пресса вышла на след.
Олеся тихо спросила:
— Она всегда такая?
— Нет, — ответил Назар. — Сегодня щадящий режим. Видимо, выспалась.
И тогда она впервые увидела, что Назар умеет улыбаться не только губами, но и глазами — быстро, почти скрытно, будто сам стеснялся этого движения.
Утром позвонила Надежда Ильинична, мать Олеси. Дочь включила громкую связь, потому что прятать уже было нечего и некуда.
— Ты вышла за первого встречного, — начала мать без предисловий. — Один прохвост оставил тебя без денег, так ты решила пересесть на шею другому? Диктуй адрес. Еду смотреть на нового спасителя.
— Мам, он нормальный человек.
— Они все нормальные, пока не начинают растаскивать твою жизнь по кускам. Адрес.
Назар подошёл к столу и наклонился к телефону.
— Надежда Ильинична, добрый день. Квартира моя, профессия у меня в руках, лишнего не пью, долгов не собираю. Буду рад знакомству.
В трубке повисла настороженная пауза, тяжёлая и придирчивая.
— Голос у вас… основательный, — наконец сказала Надежда Ильинична. — Ладно. В субботу к двум ждите. Борщ не вари, Олеся, я свой привезу. Заодно проверю, есть ли у вас нормальные тарелки.
В субботу она явилась с двумя неподъёмными пакетами и лицом человека, готового разоблачать, спасать и громить всё подозрительное без промедления. Отдав пакеты дочери, Надежда Ильинична прошла по коридору, заглянула в комнаты, оценила кухню и остановилась у окна.
— Занавесок нет, — произнесла она так, будто обнаружила серьёзное правонарушение.
— Знаю, — спокойно ответил Назар, выходя из кухни с полотенцем в руках. — Недочёт.
Надежда Ильинична резко обернулась, уже набрав воздуха для атаки, но вдруг не сказала ничего. Перед ней стоял высокий мужчина в чистой простой рубашке, с крепкими плечами и руками, на которых любая работа оставляла след. В его лице не было ни заискивания, ни сладкой любезности, и это сбило её куда сильнее, чем любые комплименты.
— Ремонт сами делали? — спросила она уже другим тоном.
— Сам. Трубы, проводку, дерево.
— Руки хорошие, — почти благоговейно выдохнула она. — Значит, полку прибить сможете?
— Смогу.
— По дому помогаете?
— Если нужно.
— Готовить умеете?
— Яичницу.
— Скромничаете, значит.
Олеся смотрела, как её воинственная мать на глазах меняет выражение лица, и не верила. Надежда Ильинична даже поправила волосы — тем самым жестом, которого дочь не видела у неё много лет.
— Назар Остапович, — сказала она, — а старшего брата у вас случайно нет? Свободного. Мне бы такой вариант подошёл.
— Мама! — Олеся вспыхнула до корней волос.
— Всё, молчу. Иду борщ греть.
Из кухни тут же донеслось довольное звяканье кастрюль, а следом — тихое напевание старого романса.
— Мам, прекрати! — крикнула Олеся.
— Я молчу! — отозвалась Надежда Ильинична и через минуту запела снова, только вполголоса.
Назар стоял в коридоре спокойно, как несущая стена. На лице у него не дрогнуло ничего. Он только посмотрел на Олесю и спросил совершенно невозмутимо:
— Глубокие тарелки доставать?
Надежда Ильинична впервые увидела рядом с дочерью не гладкого говоруна, а надёжного живого мужчину, и её понесло уже без тормозов. Уходя, она остановилась в дверях и обернулась к Назару:
— Занавески повесишь. Размеры пришлю.
— Мам!
— Тихо, я не с тобой разговариваю. До свидания, Назарчик…
