Три года Оксана ухаживала за дедом, но после его смерти родные выгнали её из дома вместе с унаследованной овчаркой

— Ах ты! — Андрей швырнул бумагу под ноги и кинулся ко мне.

Барсик загородил меня. От его рыка юрист покупателей отступил на шаг, а Андрей застыл. Побелев, он развернулся и прыгнул в BMW. Дверца хлопнула.

— Ты виноват! — закричала тётя Наталья брату. — Батю довёл! От тебя он и визитов не видел!

— А ты на похоронах окна под шторы мерила! — перекричал её дядя Серёжа. — Думаешь, я твоей рулетки не видел?

— Зато задаток ты молча прикарманил! Мне ни слова! Небось половину себе хотел оставить!

— Хватит, — сказала я тихо.

Они оборвали спор и оба повернулись ко мне.

— Даю вам час, чтобы забрать вещи. Только свои. Дедовы не трогайте: и сервант, и рюмки останутся здесь. В тот вечер вы отпустили мне два часа. У вас будет один. Барсик проследит.

Пёс устроился у калитки, не отводя от них взгляда.

Часа им не понадобилось. Тётя Наталья носилась по комнатам, запихивая в сумки кофточки, косметику, пакеты. Уже уходя, она взялась за коробку с дедовым хрусталём. У калитки поднялся Барсик; его рычание было низким, глухим.

Тётя бережно опустила коробку на пол. Вышла в новой норковой шубе и даже не обернулась.

У дяди Серёжи были только пиджак и папка с завещанием. Возле калитки он задержался, посмотрел на меня. Хотел что-то сказать, но промолчал. Плечи опустились, и он побрёл к машине.

Андрей к тому времени уже умчался — на повороте только взвизгнули шины.

Я закрыла калитку и задвинула засов. Теперь запирала я.

Словно по заказу, посыпалась холодная октябрьская морось. Через стекло я видела, как родные под дождём рассаживаются по машинам. Барсик сидел возле меня на крыльце под дедовым навесом, сухой, и легонько бил хвостом по доскам.

О том, как сложилась их жизнь дальше, мне рассказывали соседи и капитан Ткач.

Миллион Валерии и Косте дядя Серёжа вернул. Ради этого пришлось продать машину, а недостающие полмиллиона одолжить у знакомых. Сами покупатели всё-таки поселились в Тополевце: Василий Иванович познакомил их с соседкой с Вишнёвой улицы, продававшей дом.

Весной у них родилась девочка. Назвали Александрой. Я сперва даже не поверила, а Валерия объяснила:

— Это в честь вашего деда. Ведь он всё это для вас устроил.

Два месяца подряд Андрей пропускал платежи по кредиту. Со стоянки у торгового центра его BMW увезли в счёт долга банку. Говорят, теперь Андрей доставляет пиццу на велосипеде — всё в тех же солнцезащитных очках.

Тётя Наталья пыталась отменить дарственную через суд. Твердила, что отец был невменяемым. Суд запросил медицинские документы, выслушал Василия Ивановича, нотариуса и сотрудницу центра оформления документов, принимавшую бумаги. В иске ей отказали.

За разобранную мастерскую и спиленные яблони рабочие потребовали восемьдесят тысяч. Чтобы расплатиться, тётя отнесла норковую шубу в ломбард.

Теперь они с дядей Серёжей не разговаривают. Вину за всё они возлагают друг на друга.

А я живу у деда.

В первый вечер после возвращения я долго бродила по опустевшим комнатам. Касалась серванта, кресла, очков, оставшихся на подоконнике. Потом села у печки, и на колени мне легла седая морда Барсика.

Я укрыла плечи дедовой вещью, спасённой из контейнера, спрятала ладони в её карманы. Справа зашуршала бумага. На газетном обрывке обнаружилась ещё одна записка — всего несколько строк:

«Оксана, для печки бери берёзу — от неё жарче. Барсика корми в семь, он привык. Ничего не бойся, ты у меня кремень».

До утра я так и просидела с этим клочком газеты.

Мастерскую мы с Василием Ивановичем построили заново. Ещё в ту ночь, когда искали документы, с его помощью я достала из контейнера почти все дедовы инструменты и принадлежности: верстак, рубанки, шила, вощёные нитки.

Основам меня обучил Василий Иванович. Дальше помогли дедовы тетради — они нашлись на чердаке. Теперь из-под моих рук выходят крепкие кожаные ошейники, прошитые дедовым стежком. Половину я продаю, другую везу в «Тёплую лапу», собакам, у которых прежде не было своего ошейника.

Весной на прежнем месте я высадила пять яблонь. Снова по одной для каждого дедова внука. Андрею тоже.

— А ему-то для чего? — удивился Василий Иванович.

— Яблоне без разницы, какой человек. Ей расти.

Каждую субботу я приезжаю в приют: чищу вольеры, гуляю со стариками. А из вольера, на котором висит латунная табличка, забрала рыжего лопоухого щенка с тремя лапами. Назвала Дружком.

Поначалу Барсик на него ворчал. А через неделю оба уже спали бок о бок на дедовом коврике возле печки.

Барсику сейчас тринадцать. Зрения не осталось совсем, с коврика он почти не поднимается. Зато стоит чужому подойти к калитке, седая морда приподнимается: Барсик нюхает воздух.

Я знаю: зарычал — лучше с посетителем не связываться. Замахал хвостом — можно впускать. До сих пор ни одной ошибки, как и обещал дед.