Ольга посмотрела на него. В ее взгляде было что-то усталое и точное.
— Даша всегда боялась быть обузой. Для всех. Даже для самых близких.
Виктор ехал домой и думал об этой фразе.
За окном проплывали знакомые улицы, дома, деревья с облетевшими листьями. Город, в котором он прожил всю жизнь. Город, где его дочь боялась быть обузой настолько, что решила идти к правде одна.
Ларионов позвонил на следующий день около трех часов дня.
Виктор был дома: взял отгул и ничего не объяснял на работе. Марина тоже осталась дома, сказав в больнице, что плохо себя чувствует, хотя была совершенно здорова.
Они оба понимали: делать вид, что жизнь идет обычно, уже невозможно.
Ларионов говорил коротко.
Его бывший коллега проверил по базе: за Савельевым действительно числится участок за северным поселком. Шесть соток. Оформлен с 1984 года. На участке старый садовый домик. Налоги платились исправно. Нарушений не было. Никто этим местом никогда особо не интересовался.
Виктор спросил, что дальше.
Ларионов ответил, что формального основания для полноценного обыска всё еще нет. Но действующий следователь по нераскрытым делам — молодой, въедливый, уже знакомый с архивом дела Дарьи — согласился официально поднять новую линию и начать с предварительной проверки участка.
Не силовым действием. Аккуратным осмотром в рамках вновь возникших обстоятельств.
Если найдется хоть что-то, что даст опору версии, дальше можно будет двигаться жестче.
Виктор поблагодарил и положил трубку.
Марина стояла в дверях комнаты и смотрела на него.
Он пересказал разговор. Она выслушала, кивнула и ушла на кухню. Там зазвенели чашки, открылись и закрылись шкафчики — ее привычный способ переживать тревогу, не выпуская ее наружу.
Виктор сел на диван и взял дневник.
Открыл последние страницы, датированные первой неделей сентября 1998 года. Он читал их уже несколько раз, но каждый раз находил что-то новое — не столько в словах, сколько в интонации. В нажиме. В том, как менялся почерк.
В начале сентября буквы стали чуть крупнее, наклон сильнее. Так пишут, когда торопятся или когда рука уже не совсем слушается внутреннего равновесия.
Дарья писала о начале учебного года. О том, что поступила в университет, документы приняли, она в списках, занятия скоро начнутся. Нужно собирать вещи, думать об общежитии, звонить в деканат.
Обычные хлопоты перед отъездом.
И между ними — короткая строка:
«Савельев сегодня утром снова стоял у лифта. Я пошла пешком».
Больше о нем ничего.
До самой последней записи.
Последняя запись была сделана 3 сентября, за четыре дня до исчезновения.
«Папа вернулся с работы поздно, почти в полночь. Я хотела поговорить, но он сразу лег. Завтра попробую снова».
Завтра не получилось.
Послезавтра тоже.
Через четыре дня она сказала, что идет к Ольге, и ушла.
Виктор закрыл тетрадь и положил рядом.
За двадцать лет он тысячу раз прокручивал тот сентябрь в голове. Пытался вспомнить, было ли тогда что-то, чего он не заметил. Дарья была напряженной — это он помнил. Но списывал на поступление, переезд, первое расставание с домом.
Он не спрашивал.
Она не говорила.
Между ними было пространство, заполненное обычной родительской уверенностью: если случится что-то серьезное, ребенок обязательно сам скажет.
Марина вошла с двумя кружками и села рядом. Одну поставила перед ним.
Несколько минут они молчали.
Потом Марина сказала то, чего Виктор не ожидал.
Однажды летом 1998-го она видела, как Савельев смотрел на Дарью. Не после исчезновения, не в воспоминаниях задним числом, а тогда. Дарья стояла во дворе с подругой, они смеялись. Марина выглянула из окна и заметила Савельева у угла дома.
Он смотрел на Дарью долго. Не украдкой. Не случайно. Пристально, почти неподвижно.
Марине тогда стало неприятно, будто что-то острое кольнуло изнутри. Но был светлый день, обычный двор, рядом люди, девочки смеялись. Она решила, что сама себя накручивает.
Что человек просто стоит и смотрит в одну точку.
Она никогда не рассказывала об этом Виктору. Не потому, что скрывала. Просто когда это могло бы что-то значить, уже казалось, что говорить не о чем. Следствие шло в другую сторону. А у нее осталось короткое июльское воспоминание — бесполезное, недоказуемое, но живущее внутри, как заноза.
Виктор смотрел на жену…
