Она держала кружку и говорила спокойно. Не отводила взгляд. Просто наконец доставала наружу то, что слишком долго носила одна.
Он не упрекнул ее.
Даже мысли такой не возникло.
Потому что сам имел такие же воспоминания. Десятки ночей, когда он перебирал то лето по дням и спрашивал себя, не пропустил ли чего-то. Они оба видели тревожные признаки, которым можно было найти безопасное объяснение.
И оба выбрали безопасное.
Так устроен человек: пока можно поверить в безобидное, он верит.
Марина спросила, сможет ли Ларионов что-то сделать.
Виктор честно сказал, что не знает. Дело старое. Система медленная. Доказательств пока мало.
Но Ларионов не из тех, кто берет незакрытую историю и бросает на середине. Виктор был уверен: это дело сидело в нем все эти годы.
Марина кивнула.
Они просидели так до вечера. Немного говорили об Ольге, о ее словах, о том, что Дарья боялась быть обузой. Марина сказала, что узнает это: Дарья с детства брала на себя больше, чем нужно, и почти никогда не просила помощи первой.
Виктор слушал и думал: двадцать лет он жил рядом с женщиной, которая знала их дочь иначе, чем он. Не лучше. Не хуже. Просто иначе.
И, возможно, им нужно было говорить об этом раньше.
Намного раньше.
В половине девятого Ларионов позвонил снова. Голос у него был уже не осторожный, а собранный и деловой.
Он сказал, что действующий следователь получил согласование на предварительный осмотр участка. Не полноценный обыск, а выезд с фиксацией и проверкой территории, пока Савельев будет вне дома.
Если на месте найдут хоть что-то, что тянет на вещественный след, всё пойдет официально.
Виктор спросил, может ли поехать.
Ларионов помолчал секунду.
Потом ответил:
— Нет. Это не обсуждается.
Они договорились: Ларионов позвонит сразу, как будет результат.
Виктор убрал телефон и посмотрел на дневник, лежавший на диване. Темно-синяя обложка. Потертый угол.
Он взял тетрадь и аккуратно убрал в ящик письменного стола. Так убирают вещь, которую нужно не просто сохранить, а пережить вместе с ней еще одну ночь.
Потом вышел в коридор и остановился напротив зеркала.
На него смотрел усталый мужчина за пятьдесят, с темными кругами под глазами и лицом человека, который ждет приговора, не зная, с какой стороны он прозвучит.
За стеной Марина тихо говорила по телефону. Возможно, с сестрой. Возможно, с подругой. Виктор не стал вслушиваться.
Он вернулся в комнату, лег на диван и уставился в потолок.
За окном было тихо. Окно Савельева на втором этаже светилось, как светилось почти каждый вечер: желтым, ровным, совершенно обычным светом.
К утру должно было стать ясно, туда ли они шли всё это время.
Виктор почти не спал. Лежал в темноте и слушал дыхание Марины рядом. Она тоже не спала — он чувствовал это по тому, как слишком неподвижно она лежала.
Они не разговаривали.
Просто ждали утра. Каждый по-своему.
В шесть Виктор встал, оделся и вышел на кухню. За окном было темно и сыро. Октябрьский рассвет в их городе начинался поздно и нехотя, будто и сам не хотел наступать.
Он сварил кофе, выпил стоя у плиты и смотрел в окно.
Двор был пустым.
Окно Савельева не светилось.
Виктор подумал, что этот человек, скорее всего, спит спокойно. Что он спал спокойно двадцать лет.
Мысль оказалась настолько невыносимой, что он поставил кружку на плиту и вышел из кухни, пока не сделал чего-нибудь, за что потом пришлось бы отвечать.
Ларионов позвонил в половине девятого.
Сказал коротко:
— Они уже на участке. Старый домик, закрыт на два замка. Сейчас заходят внутрь. Ждите.
Виктор сидел за кухонным столом и смотрел на телефон. Марина стояла у окна спиной к нему.
Они молчали.
Время тянулось густо и холодно, словно двигалось через вязкую воду.
В десять минут одиннадцатого во дворе хлопнула подъездная дверь.
Виктор посмотрел в окно.
Это был Савельев.
Он вышел в рабочей куртке, с сумкой через плечо. Шел к машине обычным неторопливым шагом человека, у которого впереди самый простой день. Открыл автомобиль, бросил сумку на заднее сиденье. Достал телефон и уставился в экран.
Виктор смотрел через стекло и думал: вот он.
Двадцать лет.
То же лицо. Те же движения. Та же слегка сутулая походка.
Сосед.
Савельев вдруг поднял голову от телефона. Посмотрел на окна подъезда, потом на двор, на машины, на пустую детскую площадку.
Что-то в его позе изменилось. Едва заметно, но Виктор уловил. Плечи напряглись. Движения стали собранными.
Он быстро убрал телефон в карман и сел за руль.
Двигатель завелся…
