Отец долго молчал. Потом произнёс так тихо, что мне пришлось наклониться вперёд:
— Я мог бы продать его.
Внутри меня всё остановилось.
— Отец…
— Мог бы отправить так далеко, что ты никогда больше не узнаешь, где он. Это было бы самым понятным решением. Самым безопасным в глазах людей. Разделить вас, запереть эту историю, притвориться, что ничего не произошло.
Я вцепилась пальцами в подлокотники кресла.
— Прошу тебя.
Он поднял руку, не глядя на меня.
— Но я не сделаю этого.
Я не сразу поняла смысл сказанного.
— Не сделаешь?
— Я наблюдал за тобой эти месяцы. Сначала думал, что договор просто удобен: Назар заботится, ты спокойнее, дом меньше тревожится. Потом увидел, что ты смеёшься. Что просишь отвезти тебя в кузницу. Что споришь за ужином и не смотришь на себя так, будто заранее извиняешься за присутствие. Я видел, как он смотрит на тебя. Не как на обязанность.
Отец потёр лицо ладонью.
— Мне трудно это принять. Всё во мне сопротивляется. Меня учили, что такие границы существуют не просто так. Я жил по этим правилам, даже когда считал себя добрым человеком. Но ты права в одном: я сам создал эту близость. Я поставил рядом двух людей, которых мир отвергал по-разному, и решил, будто они останутся чужими только потому, что мне так удобнее.
В горле у меня стало тесно.
— Что теперь?
— Теперь мне нужно время. Я не благословляю это слепо, Олеся. Я не стану делать вид, что опасности нет. Если ваша связь продолжится здесь, она рано или поздно вас погубит. В этом доме слишком много глаз. За его пределами слишком много злобы. Но я не продам его. И не стану наказывать тебя за то, что ты наконец захотела жить.
Слёзы подступили так внезапно, что я не успела их спрятать.
— Ты поможешь нам?
— Я попробую найти способ, при котором вы оба не будете уничтожены.
Он встал, словно разговор отнял у него последние силы.
— Но ты должна понять: если такой путь найдётся, он не будет лёгким. Возможно, ему не найдётся места в этом краю вообще. Возможно, нигде не найдётся места без борьбы. Ты готова к этому?
— Если рядом будет Назар — да.
Отец смотрел на меня долго. Потом кивнул.
— Тогда я подумаю.
Назара позвали через час. Он вошёл бледный от ожидания, хотя старался держаться ровно. Отец сообщил ему коротко:
— Я не продаю тебя.
Назар словно не поверил. Его огромные плечи дрогнули.
— Господин?
— Я сказал: не продаю. Но это не значит, что всё решено. Вы оба поставили нас перед невозможностью. Я буду искать выход.
Назар опустился на стул, не рассчитав силы, и дерево жалобно скрипнуло. Он закрыл лицо руками. Сначала я подумала, что он молится. Потом услышала глубокий, сдавленный звук и поняла: он плачет.
Я подъехала ближе, насколько позволило кресло, и положила ладонь ему на плечо. Под моей рукой дрожали мышцы человека, которого все считали несокрушимым. Он плакал не громко, но всем телом — от облегчения, от страха, от невероятности того, что его жизнь не оборвалась одним хозяйским распоряжением.
Два месяца после этого прошли в ожидании. Снаружи порядок сохранялся. Назар работал, помогал мне, читал по вечерам, учил меня у горна. Отец занимался делами, принимал письма, запирался в кабинете надолго. Но всё стало временным. Каждый шаг, каждый разговор, каждый поцелуй в закрытой комнате могли оказаться последними перед решением, о котором мы не знали.
Иногда ночью я просыпалась от мысли, что отец передумает. Что утром Назара уведут, а мне скажут, что так будет лучше. Иногда сам Назар становился слишком тихим, и я понимала: он тоже представляет дорогу, по которой его увезут от меня. Мы не говорили об этом часто. Страх, названный вслух слишком много раз, начинает занимать всё пространство.
В конце зимы отец вызвал нас обоих в кабинет. На столе лежали бумаги. Чернильница была открыта, рядом стояла свеча, хотя день ещё не померк. Отец выглядел усталым, но спокойным — так он выглядел, когда решение уже принято и спорить с ним бесполезно.
— Я нашёл единственный путь, который имеет шанс, — сказал он.
Мы с Назаром сидели рядом. Его рука лежала на подлокотнике моего кресла, и я накрыла её своей.
— Здесь вы жить не сможете, — продолжил отец. — Не так. Не честно. Не долго. Подозрения будут расти, а с ними и опасность. Поэтому Назар должен перестать быть моей собственностью.
Назар перестал дышать.
— Я оформлю твою свободу, — сказал отец, глядя на него. — Так, чтобы бумаги признали там, куда вы поедете. Олеся получит крупную сумму для начала новой жизни. Кроме того, я дам письма к людям в большом городе. Они помогают тем, кто уходит из неволи, и смогут подсказать, где вам обосноваться.
Мир будто качнулся.
— Ты отпускаешь нас? — прошептала я.
— Да. И перед отъездом вы вступите в настоящий брак. Насколько это возможно оформить без лишнего шума.
Назар издал звук, похожий одновременно на смех и рыдание.
— Господин, я не знаю, как…
— Знаешь, — перебил отец, но мягко. — Ты умеешь заботиться о моей дочери. Ты сделал её счастливой. Я пытался купить ей защиту, а получил доказательство, что ей нужна не только защита. Ей нужен человек, который видит её. За это я возвращаю тебе то, что никогда не должен был отнимать ни один человек у другого.
Назар опустил голову.
— Я всю жизнь буду стараться, чтобы она не пожалела.
— Постарайся, — сказал отец. — Этого достаточно.
Я плакала открыто. Отец подошёл ко мне, неловко положил руку на мои волосы, как делал в детстве, когда не знал, чем утешить.
— Не благодари меня раньше времени, — сказал он. — Впереди будет трудно. Вас будут осуждать. Возможно, отвергать. Деньги закончатся, письма не решат всего. Но это лучше, чем ждать, пока кто-то другой решит вашу судьбу.
— Я уверена, — сказала я. — Впервые в жизни уверена.
Отец кивнул. На столе лежали бумаги, и в этот день они показались мне не холодными листами власти, а узкой тропой наружу…
