То, что окружающие называли безвыходностью, обернулось поворотом, после которого все замолчали

Однажды вечером мы сидели в библиотеке. За окнами темнело рано, ветер шевелил голые ветви, огонь в камине потрескивал, отбрасывая на стены дрожащие тени. Назар читал, но книга постепенно опустилась ему на колени. Я подъехала ближе, он наклонился ко мне, и мир снова сузился до тепла его руки и моего дыхания.

Мы не услышали шагов.

Дверь открылась.

— Олеся.

Голос отца был таким холодным, что я отпрянула быстрее, чем успела подумать. Назар вскочил, потом тут же опустился на колени, словно тело само вспомнило страх раньше разума. Отец стоял в дверях. На лице его были шок, ярость и боль, которую он ещё не решил скрывать.

— Отец, — сказала я, чувствуя, как кровь уходит из лица, — я объясню.

— Ты любишь его?

Это был не вопрос. Это был приговор, требующий признания.

Назар заговорил первым:

— Господин, это моя вина. Я не должен был...

— Молчать.

Слово ударило по комнате. Назар замер.

Отец смотрел только на меня.

— Скажи мне правду.

Я могла солгать. Могла заплакать, назвать себя жертвой, позволить отцу обрушить весь гнев на Назара. В таком мире мне поверили бы быстрее, чем ему. Одной моей лжи хватило бы, чтобы уничтожить человека, которого я любила.

— Да, — сказала я. — Я люблю его. И он любит меня. Это было взаимно. Если ты ищешь виновного, начинай со мной.

Отец смотрел так, словно я заговорила на языке, которого он не знал.

— Назар, выйди в свою комнату. Не покидай её, пока я не позову.

— Господин...

— Сейчас.

Он поднялся. Перед тем как выйти, посмотрел на меня. В этом взгляде было столько страха, что у меня перехватило дыхание. Потом дверь закрылась.

Отец подошёл к камину и остановился, будто боялся приблизиться ко мне.

— Ты понимаешь, что сделала?

— Влюбилась в человека, который был ко мне добрее всех свободных мужчин, приходивших в этот дом.

— Ты говоришь о рабе.

— Я говорю о Назаре.

— Если об этом узнают, тебя уничтожат. Не просто пожалеют, не просто осудят. Назовут безумной, развращённой, окончательно испорченной. Ты потеряешь даже ту жалость, на которую пока можешь рассчитывать.

— Жалость никогда не была защитой.

— Я отдал его тебе, чтобы ты была в безопасности!

— Тогда не стоило отдавать мне человека, который умеет видеть меня живой.

Мы оба кричали. Вернее, отец кричал, а я впервые не пряталась за вежливостью.

— Я хотел уберечь тебя от одиночества, а не бросить в скандал.

— Я не одинока. В этом и дело. С Назаром я впервые за годы не чувствую себя бременем.

— А когда я умру? — спросил он, резко понизив голос. — Когда дом перейдёт к Григору? Ты думаешь, он позволит тебе держать рядом порабощённого мужа? Он продаст Назара в первый же день, а тебя отправит туда, где ты будешь доживать на чужой милости.

— Тогда освободи его.

Слова вырвались сами. Отец замер.

— Освободи Назара. Позволь нам уехать. Мы найдём место.

— Ты думаешь, за воротами этого края вас ждёт милосердие? Женщина твоего положения и бывший раб рядом — это не сказка о свободе. Предубеждения не заканчиваются у границы дороги.

— Мне всё равно.

— А мне нет. Я твой отец.

— Именно поэтому ты должен понять: жизнь без него станет для меня той самой тюрьмой, от которой ты пытаешься меня спасти.

Он сел. В одно мгновение ярость ушла из него, оставив усталого мужчину с седыми висками и руками, которые больше не знали, что удерживать.

— Что ты хочешь от меня?

— Не отнимай его. Не делай вид, что это грязь или ошибка. Ты сам поставил нас рядом. Теперь признай, что между нами возникло нечто настоящее.