Однажды вечером мы сидели в библиотеке. За окнами темнело рано, ветер шевелил голые ветви, огонь в камине потрескивал, отбрасывая на стены дрожащие тени. Назар читал, но книга постепенно опустилась ему на колени. Я подъехала ближе, он наклонился ко мне, и мир снова сузился до тепла его руки и моего дыхания.
Мы не услышали шагов.
Дверь открылась.
— Олеся.
Голос отца был таким холодным, что я отпрянула быстрее, чем успела подумать. Назар вскочил, потом тут же опустился на колени, словно тело само вспомнило страх раньше разума. Отец стоял в дверях. На лице его были шок, ярость и боль, которую он ещё не решил скрывать.
— Отец, — сказала я, чувствуя, как кровь уходит из лица, — я объясню.
— Ты любишь его?
Это был не вопрос. Это был приговор, требующий признания.
Назар заговорил первым:
— Господин, это моя вина. Я не должен был…
— Молчать.
Слово ударило по комнате. Назар замер.
Отец смотрел только на меня.
— Скажи мне правду.
Я могла солгать. Могла заплакать, назвать себя жертвой, позволить отцу обрушить весь гнев на Назара. В таком мире мне поверили бы быстрее, чем ему. Одной моей лжи хватило бы, чтобы уничтожить человека, которого я любила.
— Да, — сказала я. — Я люблю его. И он любит меня. Это было взаимно. Если ты ищешь виновного, начинай со мной.
Отец смотрел так, словно я заговорила на языке, которого он не знал.
— Назар, выйди в свою комнату. Не покидай её, пока я не позову.
— Господин…
— Сейчас.
Он поднялся. Перед тем как выйти, посмотрел на меня. В этом взгляде было столько страха, что у меня перехватило дыхание. Потом дверь закрылась.
Отец подошёл к камину и остановился, будто боялся приблизиться ко мне.
— Ты понимаешь, что сделала?
— Влюбилась в человека, который был ко мне добрее всех свободных мужчин, приходивших в этот дом.
— Ты говоришь о рабе.
— Я говорю о Назаре.
— Если об этом узнают, тебя уничтожат. Не просто пожалеют, не просто осудят. Назовут безумной, развращённой, окончательно испорченной. Ты потеряешь даже ту жалость, на которую пока можешь рассчитывать.
— Жалость никогда не была защитой.
— Я отдал его тебе, чтобы ты была в безопасности!
— Тогда не стоило отдавать мне человека, который умеет видеть меня живой.
Мы оба кричали. Вернее, отец кричал, а я впервые не пряталась за вежливостью.
— Я хотел уберечь тебя от одиночества, а не бросить в скандал.
— Я не одинока. В этом и дело. С Назаром я впервые за годы не чувствую себя бременем.
— А когда я умру? — спросил он, резко понизив голос. — Когда дом перейдёт к Григору? Ты думаешь, он позволит тебе держать рядом порабощённого мужа? Он продаст Назара в первый же день, а тебя отправит туда, где ты будешь доживать на чужой милости.
— Тогда освободи его.
Слова вырвались сами. Отец замер.
— Освободи Назара. Позволь нам уехать. Мы найдём место.
— Ты думаешь, за воротами этого края вас ждёт милосердие? Женщина твоего положения и бывший раб рядом — это не сказка о свободе. Предубеждения не заканчиваются у границы дороги.
— Мне всё равно.
— А мне нет. Я твой отец.
— Именно поэтому ты должен понять: жизнь без него станет для меня той самой тюрьмой, от которой ты пытаешься меня спасти.
Он сел. В одно мгновение ярость ушла из него, оставив усталого мужчину с седыми висками и руками, которые больше не знали, что удерживать.
— Что ты хочешь от меня?
— Не отнимай его. Не делай вид, что это грязь или ошибка. Ты сам поставил нас рядом. Теперь признай, что между нами возникло нечто настоящее.
За окнами ветер бился в стекло. Где-то за стеной Назар ждал решения, от которого зависела вся его жизнь. Я сидела перед отцом и впервые понимала, что могу потерять не надежду, а человека…
