Он усмехнулся.
— Вас научили?
— Нет. Меня поздно, но научила моя дочь.
Сергей побледнел едва заметно.
Следователь включила фрагмент записи Ольги. Мужской голос из динамика произнес: “Твоя мамаша все равно скоро сляжет”. Сергей дернулся.
— Это монтаж.
— Экспертиза установит, — спокойно сказала Ирина.
— Да вы все против меня! — Он ударил ладонью по столу. — Эта старая ведьма с самого начала меня ненавидела!
Анна раньше бы сжалась. Оправдывалась бы. Сказала бы: “Я не ненавидела, я просто хотела мира”. Но теперь она смотрела на него и видела не зятя, не отца внучки, не человека, перед которым надо беречь лицо семьи. Она видела труса, который бил тех, кто слабее, и называл это правом.
— Я тебя жалела, — сказала она тихо. — Вот моя ошибка.
После этой очной ставки Анна два дня лежала дома. Давление прыгало, руки тряслись так, что она пролила суп на плиту. Ночью снилась ванная, холодная плитка, голос Ольги в телефоне. Лиза тоже не была прежней. Она ходила к психологу, сначала молчала на встречах, потом стала рисовать черные двери и маленького кота возле них. Иногда злилась на бабушку без причины, хлопала дверью, а через минуту возвращалась и просила прощения.
— Я не на тебя, — говорила она, утирая нос рукавом. — Я просто… не знаю, куда это деть.
Анна обнимала ее, хотя сама не знала, куда деть свое.
Помогали мелочи. Татьяна каждый вечер стучала условно — два коротких, один длинный, чтобы Анна не пугалась. Приносила запеканку, ругала обеих за холодный чай, заставляла Лизу делать уроки.
— Горе горем, а дроби сами себя не выучат, — говорила она строго, но глаза у нее были добрые.
Марина Дорош позвонила через месяц.
— Как вы?
Анна стояла на балконе, где на веревке сушились Лизины носки и ее старый халат.
— Не знаю, — честно ответила она. — Иногда нормально. Иногда будто все снова.
— Это не быстро проходит.
— Я раньше думала, врачи только лечат.
— Иногда мы просто вовремя пугаемся, — сказала Марина. — И правильно делаем.
Анна впервые за долгое время улыбнулась.
Суд начался почти через год. За это время Анна постарела еще сильнее, но в ней появилась какая-то сухая прямота. Она перестала красить волосы дешевой каштановой краской, и серебро у висков стало заметным. Лиза выросла, вытянулась, начала носить мамины серьги — маленькие серебряные капли. В день суда она сама попросила пойти.
— Не в зал, — сказала Анна. — Тебе не надо это слушать.
— Я хочу быть рядом.
— Рядом можно в коридоре…
