Анна сидела на кухне, разбирала лекарства. В квартире стало странно тихо без Сергея. Тишина была не сразу легкой. Она звенела, настораживала. Анна все еще вздрагивала, когда в подъезде хлопала дверь.
— За что ругаться?
Лиза села напротив. Лицо у нее было серьезное, взрослое не по возрасту.
— Мама мне сказала, что если ей будет плохо, я должна беречь кота. Я думала, она просто так. А потом папа начал шарить по моим вещам, я испугалась и спрятала.
Она повернула брелок. Оказалось, у кота открывалась спинка. Внутри был крошечный сложенный листок.
Анна почувствовала, как у нее перехватило дыхание.
— Ты читала?
Лиза кивнула.
— Там про какого-то Павла. И пароль.
На листке Ольгиным почерком было написано: “Почта: старый адрес. Пароль — день рождения Лизы и слово ‘море’. Там письма Власенко и фото расписки. Мам, прости меня”.
Анна прижала листок к груди и заплакала. Лиза обошла стол, обняла ее сзади, уткнулась лицом в плечо.
— Бабушка, это я виновата? — спросила она глухо. — Если бы я раньше сказала…
Анна повернулась так резко, что у нее закружилась голова.
— Нет. Слышишь? Никогда так не думай. Никогда.
— Но мама мне дала кота, а я…
— Ты ребенок. Ты не должна была спасать взрослых.
Сказав это, Анна вдруг поняла, что эти слова относятся и к ней самой. Она не должна была молча выдерживать. Не должна была считать, что обязана одна противостоять человеку, который годами ломал их семью.
Доступ к почте Ольги дал следствию новые доказательства. Там были письма от Павла Власенко с угрозами, фотографии долговых расписок, сообщения Сергея: “Сделай так, чтобы твоя мать подписала. Иначе пожалеешь”. Были черновики писем, которые Ольга писала в юридическую консультацию, но так и не отправила. В одном она спрашивала, может ли муж претендовать на квартиру ее матери. В другом — как ограничить общение отца с ребенком, если есть угрозы.
Павла Власенко нашли быстро. Он оказался владельцем маленького ломбарда и нескольких “серых” займов, человеком с гладким лицом и холодными глазами. Сначала он все отрицал, говорил, что расписка — “личная фантазия Сергея”. Но когда ему показали переписку и записи звонков, он стал осторожнее. Потом его интересы резко разошлись с интересами Сергея, и он дал показания: да, Сергей обещал решить вопрос с квартирой, да, говорил, что жена “мешает”, да, после смерти Ольги уверял, что осталось “дожать старую”.
— Я не знал, что он способен на такое, — сказал Власенко следователю.
Ирина сухо ответила:
— Но на чужую квартиру рассчитывали.
Он промолчал.
Расследование смерти Ольги оказалось тяжелее. Врачи тогда зафиксировали сердечную недостаточность, внешних явных признаков насильственной смерти в документах почти не было. Сергей действительно мог не наносить смертельного удара напрямую. Но новые записи, свидетельства, сообщения и показания Лизы складывались в другую картину: систематические угрозы, побои, доведение до состояния, при котором больное сердце могло не выдержать.
Анна хотела простого ответа: убил или не убил. Жизнь, как выяснилось, не всегда давала простые слова. Иногда человек убивал не ножом, не ударом, а месяцами страха, ночными криками, унижениями, хваткой на горле, отнятым телефоном, запертой дверью.
Сергею предъявили обвинения по нескольким эпизодам. За нападение на Анну, угрозы, вымогательство, жестокое обращение, незаконное удержание документов и давление на ребенка. По обстоятельствам смерти Ольги шла отдельная проверка, потом дело выделили в самостоятельное производство. Это не было кино, где виновного через три дня увозят навсегда под торжественную музыку. Были допросы, экспертизы, очные ставки, адвокат Сергея, который пытался представить Анну мстительной старухой, а Ольгу — нервной женщиной.
На первой очной ставке Анна едва не упала в обморок.
Сергей сидел напротив в серой кофте, аккуратно причесанный, с выражением оскорбленного достоинства.
— Анна Петровна, — сказал он мягко, когда следователь разрешила говорить, — ну зачем вы все это? Вы же понимаете, Лизе жить дальше. Вы ей отца ломаете.
Анна почувствовала, как пальцы на руках немеют. Тот же голос. Тот самый, которым он раньше разговаривал с соседями, врачами, учителями. Голос нормального человека.
— Ты сам себя сломал, — сказала она, удивившись, что голос не дрожит…
