Дом встретил Назара предрассветной тишиной. Он вернулся в квартиру Марты, когда город ещё не проснулся, а окна напротив были серыми, мёртвыми. Руки у него не дрожали, но костяшки были содраны, под ногтями потемнела чужая кровь. Он долго стоял под холодным душем, пока кожа не онемела. Вода стекала в слив мутной розовой пеной, смывая запах подвала, железа и животного страха. Но то, что нужно было смыть по-настоящему, не уходило.
Он убил человека. Не на войне, не по приказу, не защищая колонну и не вытаскивая раненых из-под огня. По собственной воле. И самое страшное было не это. Самое страшное — он не чувствовал раскаяния. Только тяжёлую, звенящую пустоту, в которой имя Данило уже стало чёрной чертой на внутреннем списке.
Комната Марты всё ещё хранила её присутствие. На стуле висела кофта. На подоконнике стояла чашка с засохшим чайным кругом. Лёгкий запах духов, которые она любила, теперь напоминал Назару не о празднике, а о больничном коридоре. Он начал перебирать её вещи не как следователь, а как брат, который опоздал на всю жизнь.
Учебники с закладками. Тетради с аккуратными полями. Плюшевый медведь с оторванным ухом — подарок, над которым она смеялась, но всё равно держала возле кровати. В нижнем ящике, под стопкой белья, лежала толстая тетрадь в синей обложке.
Дневник.
Назар сел на край кровати и открыл первую страницу. Почерк был живым, округлым, будто буквы торопились куда-то вслед за её голосом.
«10 декабря. Сегодня мне снился Назар. Он вернулся в форме, загорелый, смешной, поднял меня и закружил, как маленькую. Пусть бы только вернулся. Я каждый день захожу в храм возле института и ставлю свечу. Девочки зовут в кино, но мне стыдно веселиться, пока он там, среди гор и чужой смерти».
Строки расплылись. Назар стиснул зубы так, что заболела челюсть. Он не плакал — слёзы будто выжгло. Но внутри поднимался беззвучный вой, которому не было выхода.
Он листал дальше. На страницах жила Марта: радовалась оценкам, ругалась на преподавателя, рисовала на полях смешные рожицы, считала дни до его возвращения.
«5 декабря. Сдала фонетику на отлично. Преподаватель сказал, что у меня хороший слух. Я начала копить Назару на часы. Настоящие, крепкие, чтобы носил и вспоминал, что дома его любят. Не буду покупать булочки, пешком похожу вместо транспорта. Ничего страшного. Когда он приедет, я подарю ему, а он сделает вид, что сердится за мои траты. Я уже слышу, как он говорит: “Марта, ты невозможная”. А я всё равно подарю».
Назар закрыл лицо ладонями. Она экономила на обедах, чтобы купить ему часы. Он вёз ей видеомагнитофон и духи, мечтая успеть к её радости, а успел только к развороченной двери и слову на теле.
Дальше тон менялся. Сначала едва заметно — в коротких фразах, в оборванных предложениях, в паузах между датами. Потом тревога стала густеть на страницах, как чернила.
«12 декабря. У института опять стояла белая машина с закрытыми номерами. Из неё вышел парень — красивый, очень уверенный, дорого одетый. Но глаза у него неприятные, холодные. Предлагал подвезти. Сказал, что такая девушка не должна ездить в переполненном транспорте. Я отказалась. Он засмеялся и сказал, что я всё равно поеду, потому что он может купить всё здание вместе с ректором. Девочки потом шептали, что это Марко Савчук, сын большого человека из крупного финансового учреждения».
Назар медленно выпрямился. Вот он, второй след.
Следующая запись была ещё хуже.
«15 декабря. Они ходят за мной. Их четверо. Марко сегодня подошёл в столовой и положил передо мной пачку денег. Сказал, что это мне “на красивые туфельки”, если я буду умной. Я швырнула деньги ему в лицо. Все замолчали. Он побледнел и сказал очень тихо, что я пожалею. Что однажды буду просить его не уходить. Мне стало так мерзко, что я еле дошла до туалета».
Последняя запись была сделана за день до возвращения Назара. Буквы прыгали, линии съезжали вниз.
«16 декабря. Мне страшно. Сегодня я видела их у подъезда. Они стояли у машины и смотрели на наши окна. Тот огромный, которого называют Бугаем, провёл пальцем по горлу и засмеялся. Я хотела идти в полицию, но Оксана сказала, что у Марко везде свои люди. Никто не поможет. Назар, где ты? Приезжай скорее. Я боюсь выключать свет».
Назар закрыл тетрадь. Комната будто стала меньше. Стены давили. Теперь у второго имени было лицо, голос, почерк страха, оставленный рукой Марты. Марко Савчук. Тот, кто не смог купить отказавшуюся девушку и решил наказать её за непокорность.
В кармашке дневника он нашёл сложенный листок — вырезку из глянцевого журнала. На фотографии, среди бокалов и улыбок, стоял молодой мужчина в дорогом пиджаке. Лицо гладкое, самодовольное, взгляд человека, привыкшего не просить, а указывать. Под снимком говорилось об открытии нового закрытого ресторана «Империя» и о Марко Савчуке, сыне влиятельного управленца.
Назар долго смотрел на фотографию.
— Ты любишь покупать, Марко? — произнёс он. — Ты думал, что у всего есть цена?
Он убрал дневник Марты в карман куртки так бережно, словно прятал сердце сестры. Боль ушла куда-то глубоко, под лёд. Осталась расчётливая, ровная ненависть.
Вырезка стала для Марко приговором. Следующей точкой был ресторан «Империя», место, где сытая верхушка гуляла за закрытыми шторами, пока город считал мелочь на хлеб. Место, которое этой ночью станет для одного из хозяев каменным склепом…
