Анна приезжала осматривать Роя на дом, потому что пес первое время боялся клиники. В первый раз она прошла по двору, посмотрела на яблоню, на облупившуюся лавку, на крыльцо, где Александр заменил сломанную доску.
— Хороший дом, — сказала она.
— Упрямый, — ответил он. — Как хозяин был.
— И как пес.
Рой вышел им навстречу медленно, но с достоинством. На нем был новый мягкий ошейник — широкий, тканевый, без тайников. Старый кожаный лежал у Александра в коробке вместе с копией отцовского завещания, рисунком Марины и маленьким черным диктофоном, который однажды оказался громче всех живых.
Анна присела, дала Рою понюхать руку. Пес осторожно лизнул ее пальцы.
— Ну здравствуй, свидетель, — сказала она.
Александр улыбнулся.
— Он не любит официальные должности.
— Тогда просто Рой.
Пес, будто соглашаясь, фыркнул и лег у ног Александра.
Летом сад ожил. Марина посадила у забора бархатцы. Елена Павловна принесла рассаду помидоров и строго сказала, что сажать надо не как попало, а «по-человечески». Дмитрий починил старый радиоприемник отца. Виктор Сергеевич дал Александру дополнительные рейсы, чтобы тот быстрее расплатился с клиникой, но без прежнего нажима.
Боль не исчезла. Бывали вечера, когда Александр сидел на крыльце и снова слышал запись в голове: «Рой… ошейник…» Бывали ночи, когда он просыпался от мысли, что не успел помириться с отцом после той последней ссоры. Тогда он выходил во двор. Рой поднимался со своего коврика, кряхтел, подходил и садился рядом. Они молчали вместе.
Однажды Марина нашла в сарае старую фотографию: отец молодой, Александр подростком, Ольга лет десяти, вся в веснушках, держит на руках щенка Роя. На обороте отцовским почерком было написано: «Наши. Пока держатся вместе — дом живой».
Марина принесла фотографию на кухню.
— Пап, тебе больно на нее смотреть?
Александр взял снимок. Долго рассматривал лицо сестры, отца, свое собственное — угловатое, еще не знающее, что взрослые люди могут ломаться не от одного большого удара, а от сотни маленьких предательств.
— Больно, — сказал он. — Но пусть будет…
