Он дернул плечом.
— Я был злой. Мне казалось, отец всегда тебя выбирал.
— А ты выбрал украсть его волю.
Павел поднял голову. Глаза у него были красные.
— Я не знал про Марию. Клянусь. Про лес не знал. Про флешку знал потом, когда директор позвонил Ирине. Он орал, что собака у какого-то лесника и надо проверить. Я испугался. Поэтому приехал. Я дурак, Ань.
— Нет, — сказала Анна тихо. — Дурак ломает чужой забор, потому что напился. А ты пришел в мой дом и назвал меня воровкой. Ты привел участкового. Ты хотел, чтобы Света смотрела на мать и сомневалась. Это не глупость.
Павел сглотнул.
— Я дам признательные показания по завещанию. Татьяна твоя пусть знает.
Анна опустила глаза. На ступеньке возле ее ноги лежал кленовый лист, прилипший к доске после дождя.
— Давай не ради меня, — сказала она. — Ради папы. Хоть что-то сделай ради него честно.
Он кивнул. Постоял еще секунду, будто ждал, что она добавит «заходи». Она не добавила.
После его ухода Анна долго мыла чашку, хотя чашка была чистая. Сергей подошел, выключил воду.
— Ты нормально?
— Нет.
Она попыталась улыбнуться, но губы дрогнули.
— Но я хотя бы больше не боюсь.
Судебное решение пришло не как в кино. Никто не вскочил, не закричал, не бросился обниматься посреди зала. Заседаний было несколько. Эксперты говорили сухими словами. Нотариус путался в показаниях. Представитель Павла просил учесть «семейный конфликт». Татьяна спокойно раскладывала доказательства: медицинская карта, свидетельские показания, переписка, экспертиза подписи, аудиозапись, признательные показания Павла в части обстоятельств оформления документов.
Завещание признали недействительным. Доверенность — тоже. По отдельным эпизодам материалы ушли в уголовное дело. Ирина и еще несколько человек стали фигурантами расследования по подделке документов и мошенничеству. Директор фирмы отвечал уже не только за финансовые махинации, но и за нападение на Марию. Павел получил свой позор не на площади, не в криках соседей, а в протоколах, повестках, взглядах людей, которые больше не верили его громкому голосу.
Дом остался за Анной как наследницей по закону вместе с долей, вопрос о которой решался отдельно. Позже Павел отказался от своей части в счет компенсации ущерба и расходов. Это было не благородство, а усталость, страх и, может быть, поздний стыд. Анна не стала встречаться с ним для рукопожатий. Бумаги подписывали через представителей.
Весной они впервые за долгое время открыли в доме все окна. Воздух вошел влажный, теплый, с запахом земли и молодой травы. Света снимала с рам старую облезлую краску, ругалась, когда заноза впилась в палец. Сергей чинил калитку. Анна разбирала комнату отца не для суда, не для описи, а по-настоящему: складывала рубашки, протирала книги, находила в карманах мелочь, записки, старые аптечные чеки.
В ящике стола она нашла маленький конверт. На нем корявым почерком было написано: «Аньке». Внутри лежала фотография — та самая, с санками, только целая копия. И записка на половине тетрадного листа:
«Не знаю, успею ли оформить, как надо. Дом береги. Пашку не ненавидь, но и не давай себя в обиду. Я много где ошибся. Ты не ошибись в главном».
Анна сидела с запиской у окна. Солнце падало на стол, высвечивая пыль в воздухе. Сергей вошел, увидел ее лицо и остановился.
— Что там?
Она протянула ему листок. Пока он читал, она смотрела во двор. Там Бим, уже подросший, длиннолапый и лохматый, носился с мячиком, который Света бросала ему снова и снова. Мария сидела на лавке у забора, еще худая после больницы, но уже с румянцем, и смеялась, когда пес приносил мяч не Свете, а ей.
— Папа знал, — сказала Анна.
Сергей сел рядом…
