Страх лишил меня способности думать. Я выскочила в коридор, заперла кабинет обычным ключом и едва успела убрать его в карман. Тяжёлые шаги уже приближались. Пришлось пойти навстречу, заставляя себя не бежать и выравнивая дыхание.
— Я здесь, — отозвалась я. — Ждала тебя.
Богдан показался из-за поворота и остановился. Сначала посмотрел мне в лицо, потом перевёл взгляд на руки и наконец задержал его на двери кабинета за моей спиной.
— Что ты здесь делала?
— Ничего. Просто ходила по дому, задумалась.
Он приблизился почти вплотную и вдруг перехватил моё запястье. Пальцы сжались так сильно, что кости отозвались острой болью.
— Правила ты помнишь. В эту часть дома тебе заходить запрещено.
— Прости, — выговорила я. — Я не заметила, куда пришла.
Серые глаза долго изучали меня, будто Богдан пытался уловить в голосе фальшь. Затем он разжал руку и приказал идти в спальню, добавив, что скоро поднимется. Я подчинилась, чувствуя между лопатками его тяжёлый взгляд. Возможно, он уже что-то заподозрил, но снимки были у меня. После этой находки всё действительно могло измениться…
Ночь превратилась в новое испытание. Примерно через час Богдан вошёл в спальню и включил свет. Я лежала с закрытыми глазами, изображая сон, но он сел рядом и без вопросительной интонации произнёс:
— Ты не спишь.
Пришлось открыть глаза. В руке он держал стакан с виски и смотрел на меня слишком внимательно.
— Сегодня ты ведёшь себя не так, Марина.
На один страшный миг сердце словно остановилось, а потом застучало часто и неровно.
— Что именно не так?
— Не могу понять. Иначе смотришь, иначе двигаешься.
Я сослалась на усталость после вчерашнего. Богдан усмехнулся и спросил, не обиделась ли я на него. Вот здесь скрывалась ловушка: настоящая Марина не осмелилась бы показать обиду, она поспешила бы принять вину на себя.
— Нет, — ответила я едва слышно. — Я понимаю, что сама виновата. Нужно было быть осторожнее с твоим телефоном.
— Вот и запомни это.
Он допил, поставил стакан на тумбочку и наклонился ко мне. Я сразу поняла, чего он требует. От отвращения свело желудок, однако прямо оттолкнуть его значило выдать себя и, возможно, не выбраться из дома живой.
— Богдан, мне очень плохо, — прошептала я, отодвигаясь. — Голова раскалывается. Давай не сегодня.
Его лицо мгновенно стало жёстким.
— Ты решила мне отказать?
— Нет, я только хотела сказать…
Он повторил обвинение, припомнил всё, что якобы делал для жены, и своё великодушное прощение. Потом резко вцепился мне в волосы и дёрнул к себе. От боли выступили слёзы.
— Ты моя жена. Моя, поняла? И я сам решаю, когда ты должна быть рядом.
Страх оказался сильнее гнева. Я извинилась, поспешно сказала, что он неправильно меня понял, и заставила себя согласиться. Богдан отпустил волосы, отстранился и с презрением объявил, что я испортила ему настроение. Затем вышел, а вскоре снизу хлопнула дверь кабинета.
Я осталась лежать в темноте, не в силах унять дрожь. Кожа на голове пульсировала, по вискам текли слёзы, но я не позволяла себе всхлипнуть. Для меня это была одна ночь, для Марины — почти восемь лет. Каждый вечер она ждала, что муж войдёт в спальню, и его прикосновения превращались для неё в насилие. Всё происходило за закрытыми дверями, и никто не приходил ей на помощь.
На экране телефона одна за другой появились фотографии тайных документов. Вот чем я могла защитить сестру. С этими доказательствами Богдану пришлось бы отвечать перед следствием, а его связи уже не гарантировали бы спасения. Но прежде следовало выбраться из дома самой…
Утром Богдан уехал раньше обычного и даже отказался от завтрака, бросив на ходу несколько слов о важной встрече. Лидия пришла около девяти и занялась кухней. Я поднялась наверх и сразу набрала Марину.
— Оксана, ты цела? Я не сомкнула глаз.
— Я нашла бумаги, — сказала я, стараясь говорить тише. — Там скрытые счета, незаконные переводы и налоговая схема. Я всё сняла на телефон.
В трубке на несколько секунд повисла тишина.
— Господи, Оксана, ты уверена?..
