— Тогда и решим, что делать. Но не сегодня. Сейчас есть вещи гораздо важнее.
Через месяц родился Назар — здоровый, румяный и громкоголосый мальчик весом три тысячи шестьсот граммов. Я примчалась в больницу с огромным букетом и плюшевым медведем. Уставшая и бледная Марина лежала на кровати, но лицо её светилось. Роман стоял рядом и не отходил от неё ни на шаг.
— Посмотри, — сказала сестра, показывая мне свёрток. — Ну разве не красавец?
Я осторожно приняла племянника. Он оказался крошечным и тёплым, пах молоком и тем особенным, неуловимым запахом, который бывает только у младенцев. Назарчик открыл тёмно-синие глаза и уставился на меня серьёзно, словно сразу решил разобраться, кто перед ним.
— Привет, Назарчик, — прошептала я. — Я твоя тётя Оксана. Смотри не перепутай меня с мамой.
Марина рассмеялась, и я впервые за много лет услышала её настоящий смех — свободный, звонкий, не натянутый и не вежливый.
Через месяц Назара крестили в маленьком храме на окраине. Пожилой священник когда-то крестил и наших родителей. Малыш удивил всех своим спокойствием: не капризничал и не плакал, а только внимательно смотрел вокруг уже посветлевшими глазами.
После крещения гости отправились к Марине и Роману. К тому времени они купили трёхкомнатную квартиру в хорошем районе. Она была не роскошной, зато тёплой и уютной — настоящим домом.
— За Назара, за моего сына, — сказал Роман, поднимая бокал. — И за его крёстную, без которой ничего этого не было бы.
Все повернулись ко мне. Я смутилась: находиться в центре внимания мне никогда не нравилось.
— Ты преувеличиваешь.
— Нет, — возразила Марина. — Это правда, и каждый здесь её знает.
Когда вечером гости разошлись, мы с сестрой остались на балконе. Роман укладывал Назарчика, и из детской доносилась тихая колыбельная.
— Иногда я смотрю на Романа, на сына, на эту квартиру и никак не могу поверить, что всё это действительно моё, — призналась Марина.
— Твоё. И всё это настоящее.
— А ведь в том доме я была уверена, что там и умру — одинокая, забитая, никому не нужная. Потом ты поменялась со мной местами и добровольно вошла в тот кошмар. Ради меня.
— Марина…
— Нет, дай договорить. Я никогда не сумею отплатить тебе за это. Но хочу, чтобы ты знала: каждый день своей новой жизни я помню, благодаря кому она у меня появилась.
Я накрыла её ладонь своей.
— Ты мне ничего не должна. Мы сёстры. Между нами нет долгов, есть только то, что связывает нас с рождения.
— И всё-таки спасибо, — ответила она, крепче сжимая мою руку.
Мы замолчали и смотрели на вечерний город: освещённые окна, движущиеся по улицам машины, далёкий смех. Обычная жизнь — именно та, которой Марина была лишена почти восемь лет и которую теперь обрела снова.
— А что будет с тобой, Оксана? — неожиданно спросила сестра. — Ты тоже заслуживаешь счастья. Когда позволишь кому-нибудь войти в свою жизнь?
Я улыбнулась.
— Успею. Мне и сейчас неплохо.
— «Неплохо» и «хорошо» — разные вещи.
— Знаю. Но пока мне достаточно того, что есть. У меня есть ты, Назарчик, работа, дом и Персик. Многие не имеют и этого.
Марина посмотрела недоверчиво, однако спорить не стала. А я думала о письмах Богдана, о его ярости и обещании отомстить. Через десять лет он должен был выйти, а при досрочном освобождении это могло произойти раньше. Потом он вспомнит и, возможно, придёт. Но пока вокруг был тёплый вечер, сестра смеялась, а из детской слышалось сонное сопение племянника. Это и была жизнь, и я хотела прожить её достойно.
Минуло ещё три года. Назар вырос из смешного карапуза в серьёзного мальчика, бесконечно задающего вопросы: почему небо синее, куда вечером уходит солнце и почему тётя Оксана так похожа на маму.
— Тётя Оксана — мамина копия! — однажды объявил он и рассмешил нас обеих.
— Не копия, — объяснила Марина. — Мы с ней близняшки. Родились в один день.
— Как близнецы у нас в детском саду?
— Именно так.
Назар внимательно оглядел сначала маму, потом меня и нахмурился.
— Но вы разные. У тёти Оксаны волосы короткие, а у тебя длинные, — сказал он, переводя взгляд с меня на маму.
Мы с Мариной переглянулись. С годами различий и правда становилось больше. Я коротко стриглась, сестра отрастила волосы. Возле моих глаз от усталости и работы пролегли морщинки, а на её щеках при улыбке появлялись ямочки. Теперь Марина улыбалась часто.
— Ты прав, Назарчик. Мы разные, — сказала я. — Но всё равно остаёмся одним целым.
Он обдумал мои слова с той глубокой серьёзностью, на которую способны только дети, затем важно кивнул и убежал играть.
В том же году я встретила Максима — хирурга из соседней больницы, вдовца со взрослой дочерью. Мы познакомились на конференции, разговорились и обменялись телефонами. На первом свидании я ужасно смущалась, потому что почти разучилась ходить на свидания. Второе прошло легче, а на третьем Максим взял меня за руку, и я не захотела её отнимать.
— У тебя кто-то появился, — при первой же встрече заявила Марина. — Не отпирайся, я всё вижу по глазам.
— Может быть.
— И как его зовут?..
