Роман спас раненого волка, а тот стал его защитником и помог приблизиться к разгадке давней трагедии

Однажды, вернувшись с охоты, Роман увидел на пороге убитого зайца. Рядом сидел Дружок. Хромота никуда не делась, но спину он держал гордо и прямо.

— Вот ты какой! — Роман усмехнулся. — Уже и охотиться начал.

Дружок тихонько заскулил, будто извиняясь за скромную добычу. Для Романа же этот заяц был настоящим подарком. Волк мог уйти, едва снова научился передвигаться, а вместо этого вернулся к нему.

Так миновал месяц. Метели за окнами сменялись ясными днями с нестерпимым морозом. Солнце поднималось всё выше, светлого времени прибавлялось. Весна приближалась, хотя до настоящего тепла было далеко.

Дружок окреп, рана затянулась. Полностью разогнуть пострадавшую лапу он уже не мог и должен был хромать до конца жизни, но охотничьей ловкости это не отняло. Теперь почти каждый день появлялась добыча: то заяц, то глухарь. Однажды волк принёс даже молодую косулю, которую, очевидно, сумел загнать в глубокий снег.

Они подолгу бродили по окрестностям. Роман смотрел, как Дружок мчится по снегу и из-под лап взлетают белые фонтаны. В такие минуты ему казалось, что в глазах зверя видна ничем не замутнённая радость самого существования — та первозданная радость, которую люди давно утратили.

Но иной раз вечером Дружок усаживался у двери, смотрел в сторону леса и начинал негромко скулить. Роман знал: тоскует по стае. Их странная близость ничего не меняла в волчьей природе; для волка стая была дороже всего.

— Скучаешь, брат? — тихо спрашивал он, заслышав это негромкое пение. — Понимаю. Мне тоже иногда не хватает людей. Той, прежней жизни.

Удерживать Дружка Роман не пытался. Дверь оставалась приоткрытой, чтобы зверь мог уйти, когда пожелает. Но он оставался. Возможно, понимал, что с хромой лапой не выживет среди сородичей. А возможно, человек стал для него кем-то большим, чем тот, кто даёт еду и тепло.

В марте начались первые оттепели. Рыхлый снег затруднял ходьбу, наст больше не держал тяжести. Зато лес оживал: подавали голос первые перелётные птицы, в соснах засуетились белки, из нор стали выбираться суслики.

В солнечный, почти по-весеннему тёплый день Роман повёл Дружка к дальним отрогам Соснового кряжа: хотелось ещё раз поискать там следы Дениса Федоровича. Волк то убегал вперёд, то останавливался и оглядывался, проверяя, не отстал ли человек. Так они дошли до крутого подъёма в овраге.

Здесь Дружок замер. Шерсть на загривке поднялась, из горла вырвалось глухое рычание — такого звука Роман от него прежде не слышал.

— Ты чего? — Роман приблизился и всмотрелся в молодые сосны.

Между деревьями, покачиваясь на задних лапах, стоял огромный бурый медведь. Он втягивал носом воздух. Шатун. Голод и бессонница доводят такого зверя до исступления: не залёгший в берлогу хозяин леса бросается на всё живое, и опаснее его здесь никого нет.

Роман медленно потянулся за висевшим за спиной ружьём. Два патрона — вот и весь запас, если первый выстрел окажется неудачным. Перед ним была полутонная туша, способная одним ударом убить лося.

— Тихо, Дружок… — прошептал он.

Но удержать волка уже было нельзя. Оглашая лес яростным рычанием, тот ринулся прямо на медведя. Рядом с противником Дружок казался втрое меньше, и всё же страха в нём не было ни капли.

— Стой! — крикнул Роман, вскидывая ружьё.

Медведь опустился на четвереньки и понёсся навстречу с неожиданной для такой туши быстротой. Ещё немного — звери столкнутся. Роман поймал его на мушку, задержал дыхание, однако палец так и не дожал спуск: что-то остановило.

Вместо лобового броска Дружок вдруг резко ушёл вбок. Медведь промахнулся, а волк уже кружил возле него, молниеносно прихватывая за задние лапы и сразу отскакивая. Так испокон веков охотилась стая: измотать крупную добычу, вынудить ошибиться, открыться для удара. Только с других сторон никто не нападал. Братьев, которые поддержали бы его, рядом не было.

Очередной укус заставил шатуна взреветь. Он развернулся и взмахнул лапой, едва не убив Дружка. Волк успел увернуться, но, заметив отступление маленького противника, медведь тут же бросился следом. От хромающего зверя его отделял всего один прыжок.