Роман спас раненого волка, а тот стал его защитником и помог приблизиться к разгадке давней трагедии

Зверь лежал неподвижно, следя за каждым движением. В этом взгляде было скорее смирение с судьбой, чем доверие. Теперь Роман мог рассмотреть молодого самца лучше: на груди выделялось необычное серебристое пятно. Подобной окраски ему прежде видеть не доводилось.

— Придётся потерпеть, — сказал он, осматривая лапу.

Повреждение было тяжёлым, но сухожилия, похоже, уцелели. Значит, оставалась надежда: если заживление пойдёт как надо, зверь сможет ходить. Роман промыл рану самогоном. Волк дёрнулся, глухо зарычал, однако даже теперь не попытался схватить его зубами.

Стиснув зубы, Роман принялся зашивать лапу. При слабом свете лампы эта кропотливая работа заняла два часа. Он стягивал повреждённые ткани капроновой нитью, забыв и о голоде, и о холоде, и о собственной усталости. Всё это время в убежище было тихо.

Завязав последний узел, он оторвал от старой рубашки чистую полосу, перевязал лапу и откинулся назад, обессиленный.

— Ну вот, зверь. Дальше время покажет.

Роман поднялся, подбросил дров и поставил на печку котелок со снегом: нужен был чай. Лишь теперь стало понятно, как он вымотался. Ныли руки, спина затекла от напряжения. Упасть бы и уснуть, но оставлять мясо было нельзя — испортится.

Ещё два часа ушло на разделку и заготовку добычи. Куски он развесил на устроенных под потолком жердях: сухой воздух от печи должен был постепенно их провялить. Часть мяса нарезал тонкими полосками для сушки, остальное решил заморозить в нише, выходившей на северную сторону стены. Она служила ему естественным холодильником.

Когда наконец удалось сесть возле печки на грубый деревянный табурет, за окном уже стояла непроницаемая лесная ночь. Роман держал дымящуюся кружку. На нарах дремал волк; время от времени он открывал глаза и пристально, испытующе смотрел на человека, словно принимал какое-то своё решение.

— Как же тебя назвать? Без имени нельзя, — сказал Роман, отпив обжигающего чая.

Волк поднял голову, насторожил уши, будто и вправду разобрал обращённые к нему слова.

— Серый — слишком обычно. Волчок — детское какое-то, — Роман задумался. — Знаешь что, будешь Дружком. Ты ведь тоже скиталец, как я. Без дома и без стаи.

На последнем слове волк неожиданно тихо заскулил, будто оно отозвалось болезненным воспоминанием.

— Значит, решили, — кивнул Роман. — С завтрашнего дня ты Дружок.

Ночью ему приснился Денис Федорович. На заснеженном холме стоял старый охотник, опираясь на знакомый посох из соснового корня, и смотрел вдаль. Ветер трепал седую бороду. Старик говорил, но слов Роман разобрать не мог. Только под конец услышал:

— Слушай. Запомни, сынок: в лесу нет одиночек. Здесь всё связано. Научись слушать, и лес тебе ответит.

Проснулся он на рассвете и с трудом разлепил глаза. Так и уснул сидя, прислонясь к стене возле печки; теперь она остыла, и холод пробирал до костей. Роман посмотрел на нары. Пусто.

Убежал — мелькнуло сначала. Потом пришла другая мысль: умер.

Повернув голову, Роман замер. Возле печи сидел Дружок и внимательно глядел на него жёлтыми глазами. В зубах он держал полено.

— Ты что это?.. — Роман не верил тому, что видел. — Печку, что ли, просишь затопить?

Волк положил полено к его ногам и отполз в сторону, волоча перевязанную лапу. Невероятно, но он, похоже, понял, откуда берётся тепло и что нужно печке, чтобы согревать жилище.

— Ну и выдумщик, — Роман покачал головой, вставая и разминая затёкшие плечи. — Поумнее иных моих знакомых будешь.

Он быстро развёл огонь, поставил воду и отрезал для Дружка несколько кусков сырого мяса. Тот набросился на еду, жадно проглатывая крупные куски почти без жевания.

— Не спеши ты так! — усмехнулся Роман. — Подавишься.

У последующих дней появился странный, но неожиданно уютный ритм. Роман колол дрова, чинил снаряжение, а вечерами раскрывал потрёпанный сборник стихов. Дружок большей частью лежал у печки. Уже на третий день он начал пробовать ходить; перевязанная лапа заживала на удивление быстро.

К концу недели волк, всё ещё хромая, выбирался наружу. Дверь станции он научился открывать сам, подталкивая её лапой и мордой. По утрам Романа теперь будили непонятные звуки: ни лай, ни вой, что-то среднее между ними. Казалось, Дружок пытался заговорить на собственном языке.