Жизнь без прикрасВалентина Алексеевна работала в огороде, когда Дружок залаял — и вдруг оборвал лай, завилял хвостом. Она увидела у калитки Романа. За плечами рюкзак, на нём новая рубашка, через руку перекинута куртка. Как в ту зимнюю ночь на крыльце, он остановился у входа и не решался пройти.
— Здравствуйте. Пустите?
Она разогнулась, отряхнула руки о фартук.
— Проходи же. Опять у порога стоишь? Заходи.
Дружок обнюхал вошедшего и улёгся возле его ног, словно встретил старого знакомого. Они сели на крыльце. Хозяйка вынесла квас, и Роман пил, глядя на озеро. Зимой его отсюда не было видно, а теперь оно простиралось огромное, синее, под летним маревом.
— Я ведь вас так и не поблагодарил толком, — заговорил он. — То суд, то бумаги, всё не до того. Наталья мне рассказала, как вы в мороз полезли на чердак искать договор.
— За правдой я полезла, Роман, не за тобой. Она для всех одна.
— А я всё равно благодарен. — Он поставил кружку. — Хотел ещё вот о чём сказать. Печь у вас дымит. В ту ночь я заметил: заслонка не держит, у топки свод лопнул, копоть показывает. На чердаке у трубы, наверное, тоже кладка нарушена. Так ведь и угореть можно. Позвольте мне её заново сложить. Печник я хороший. Другого ничего не умею, зато своё дело знаю.
Валентина Алексеевна посмотрела на него.
— Только платить за печь мне нечем.
— Да о какой плате вы говорите? Вы ещё деньги мне давать собираетесь?
Летняя кухня стала ему жильём на всё лето: там стояла старая железная кровать. Печь Роман разобрал до самого основания. Вынимал кирпич за кирпичом и перебирал — что ещё послужит, что уже не годится. За новым кирпичом и глиной ездил в город. Глину месил сам, босыми ногами в старом корыте, как месили деды.
Валентина Алексеевна наблюдала за ним и не могла припомнить, когда в последний раз видела такую работу. Он делал всё неторопливо, молча; выражение лица было такое, будто он молился.
Штабель шифера под плёнкой всё ещё оставался у ворот. Однажды вечером Роман спросил, чей он.
— Уткин зимой привёз, — ответила Валентина Алексеевна. — И дрова привёз. Я не принимала.
Роман долго смотрел на сложенные листы.
— А течь-то в крыше есть? На чердаке пятна видел. Крыша ведь ни в чём не виновата, Валентина Алексеевна.
Она промолчала. Через неделю, доведя кладку печи до половины, он забрался наверх. Старые, растрескавшиеся листы снял, вместо них уложил новые, уткинские. Снизу за ним следила хозяйка. Рядом сидел Барсик; оба молчали.
Поля приехала в июле. Ещё весной Наталья разыскала Таню, бывшую жену Романа. Та давно обосновалась в другом городе: у неё был другой муж, родился сын. Адвокат отправила ей два документа в копиях — решение суда и официальное извинение прокурора. Через неделю Таня сама позвонила Наталье. Разговор шёл со слезами: она долго плакала в трубку, рассказывая, что говорила дочери все эти годы. Для Поли у неё был один ответ об отце: он осуждён за убийство, его нужно забыть.
Но Поля помнила. Девять лет у неё хранились первые отцовские письма — те, что он отправлял из изолятора, когда ей было шесть. Таня выбрасывала конверты, а девочка вытаскивала их из мусорного ведра и прятала.
Мать и дочь приехали на машине. Таня осталась у калитки, во двор не пошла. Поля вышла и остановилась возле забора: высокая, худенькая, со светлыми волосами, с рюкзаком на одном плече. Ей было пятнадцать. Светлые серые глаза — отцовские.
Роман в это время стоял у корыта. Штанины закатаны, руки до локтей в рыжей глине. Подняв голову, он замер. Из окна Валентина Алексеевна видела его опущенные руки и глину, капавшую с пальцев на траву. Девочка долго смотрела через забор.
— Пап…
Так тихо она это произнесла, что Валентина Алексеевна скорее угадала слово, чем расслышала. Роман не ответил — не смог. Только кивнул.
Поделитесь впечатлением от истории
0Комментарии появляются после короткой автоматической проверки. Пожалуйста, без ссылок, рекламы и личных данных.
Рядом с именем покажем страну — её определяем по IP-адресу; сам адрес не показываем, а для защиты от спама храним только его зашифрованный отпечаток.