И потому, что она с 11 лет была уверена: выбирать ей не приходится. Свадьбы не было.
Решение приняла она, я не вмешивался. Я свое сказал один раз и больше не повторял ни слова. И это было тяжелее, чем сказать.
Она думала 11 дней. Эти 11 дней, пока она решала, были самыми тяжелыми в моей жизни после 2009-го. Я не звонил ей ни разу.
Это было условие, которое я поставил себе в ту субботу, когда все рассказал. Я решил: говорю один раз и больше не влезаю. И выдержал собственное условие.
И это было физически трудно. У меня было ощущение, что я не выдерживаю, а отсиживаюсь. Она звонила мне сама дважды.
Первый раз на четвертый день. Спросила про какие-то документы для квартиры. И мы говорили 11 минут ни о чем.
И она ни разу не упомянула ни Максима, ни ужин. Второй раз на девятый день, поздно, около полуночи. Она сказала: «Пап, я тебя спрошу, и ты честно ответь. Если бы мама была жива, что бы она сказала?» И вот тут я растерялся по-настоящему. Потому что я знал ответ, и ответ был не в мою пользу. Я сказал: «Мать бы сказала: „Девочка, ты сама решай, а мы с отцом рядом“».
Она помолчала и сказала: «Врешь». Я сказал: «Вру». Она спросила: «А что бы она сказала на самом деле?» Я сказал: «Она бы сказала: „Сонь, я 20 лет прожила с человеком, который молчит, и я не хочу, чтобы ты повторяла“».
Соня ничего не ответила. Она сказала: «Спокойной ночи» и положила трубку. И вот эти слова про мать я произнес вслух впервые за 16 лет.
И произнес их не Ирине, которой они предназначались, а дочери по телефону в полночь. Она разговаривала с ним по видеосвязи, я не знаю, о чем, и не спрашивал. На 12-й день она приехала ко мне сама, без звонка, вечером и сказала: «Все, я закончила».
И заплакала так, как не плакала ни в 2005-м, ни на похоронах матери. Я сидел рядом и держал ее за руку и молчал. И вот это молчание было правильное, бывает и такое…
