Максим потом писал ей еще полтора месяца. Один раз позвонил мне, и мы разговаривали четыре минуты. Он сказал: «Николай Павлович, я не считаю, что она хромая. Я так не думаю». Я сказал: «Макс, я тебя ни в чем не обвиняю, ты просто засмеялся». Он сказал: «Я засмеялся автоматически».
Я сказал: «Я знаю». И положил трубку. Мельники улетели через 3 дня после ужина, раньше срока, поменяли билеты.
Ни Олег, ни Лариса мне больше не позвонили и не написали ни разу. И я на это, честно говоря, и не рассчитывал. Про них я знаю только то, что Соня рассказала потом.
Лариса в первом же разговоре с Максимом после ужина сказала, что произошло недоразумение и что ее неправильно перевели. Не «я не то имела в виду», а «неправильно перевели». То есть даже в свою пользу она объяснила это так, что виноват перевод.
То есть виноват в конечном счете я. Максима я не виню. Но важнее другое. За два года, прошедшие после того вечера, он ни разу не написал: «Соня, прости, я тогда должен был перевести».
Он писал, что скучает, что готов приехать, что все можно исправить, что родители не будут вмешиваться. Он писал полтора месяца и ни разу прямо не назвал то, что произошло. Вот это, а не смех за столом, и есть настоящая причина, по которой у них ничего не вышло.
Смех был автоматический, я верю. А полтора месяца писем, в которых ни разу не сказано, за что извиняются, — это уже не автоматическая реакция. Это привычка.
Он не подлец и никогда не думал про нее плохо. Он просто вырос в доме, где мать говорит такие вещи за столом, и всю жизнь автоматически смеялся в ответ.
И он никогда в жизни не задумывался, что смех — это тоже поступок. Прошло почти два года. Сейчас у нас вот как.
Я вожу ее в бассейн по вторникам и пятницам: так рекомендовал врач. И оказалось, что в машине разговаривать легче всего, потому что не надо смотреть друг на друга.
За это время мы наездились вдвоем больше, чем за всю предыдущую жизнь. И она рассказала мне то, чего я не знал 20 лет. Соня живет одна.
Работает, ходит в бассейн, где нагрузка на протез правильная. Мы наконец стали разговаривать.
По-настоящему, а не про продукты. Она у меня спросила прошлой осенью, впервые за 20 лет: «Пап, а как ты вообще английский выучил?» И я достал коробку из-под обуви.
Мы просидели над ней часов пять. Она читала все 41 письмо по порядку и переводила себе вслух, потому что за эти почти два года выучила английский и теперь читает на нем лучше меня. На седьмом письме она дошла до того места, где Эмма пишет, что предварительная смета составлена и что клиника готова принять. Она посмотрела дату и сказала: «Пап, это август четвертого, а операция была в феврале пятого. Ты за полгода собрал?» Я сказал: «Собрал». Она спросила: «Как?» Я ответил: «Сонь, там квартира, гараж, дача и Саша Петренко». И она заплакала над этой коробкой, а я впервые за 20 лет не стал ее успокаивать и не сказал: «Ну ладно, ну хватит».
Я дал ей поплакать столько, сколько было нужно. Позже я снова и снова возвращался мыслями к языку, вокруг которого все и вертелось. Что было бы, если бы я не знал английского? Сидел бы за столом, ел, улыбался, ничего бы не понял.
Они бы посмеялись, доели, улетели, была бы свадьба. Соня вышла бы замуж, уехала за океан, и через год, или через пять, или через двадцать эта фраза все равно прозвучала бы, только уже там, где рядом нет отца, и звучала бы регулярно. И она бы ее понимала, потому что за двадцать лет там она бы выучила язык лучше меня.
То есть мой английский ничего не создал. Он просто перенес встречу с правдой на двадцать лет раньше и в то место, где рядом сидел человек, который мог встать. Вот и вся его функция в этой истории.
Я выучил чужой язык, чтобы моей дочери сохранили ногу, и через двадцать один год тот же самый язык сохранил ей жизнь второй раз, и совершенно не тем способом, которым я планировал. Я не мистик и не верю в знаки. Я думаю, тут просто арифметика.
Если человек один раз в жизни сделал что-то по-настоящему трудное ради другого, эта вещь потом всплывает в самых неожиданных местах и работает дальше уже без его участия, как проценты. Вложенное забывается, а проценты капают. Соня меня в прошлом месяце спросила: «Пап, а ты жалеешь, что тогда встал?» Я сказал: «Нет. Жалею только, что двадцать лет до этого сидел. Я тридцать один год провел в кабине, потому что мне казалось, что человека спасают действием, а слова — это для тех, у кого нет рук. И только в шестьдесят два года я заметил, что моя дочь ни разу не слышала от меня, что я ее люблю, зато сорок одно письмо на чужом языке я написал, не поленился».
Кто молчит за столом, тот согласен. Молчание — это не нейтралитет. Молчание всегда на чьей-то стороне, и обычно оно на стороне того, кто говорит громче.
Максим промолчал и согласился с матерью. И если бы я в тот вечер не встал, я бы согласился вместе с ним. Иногда человеку есть что сказать вслух, но он откладывает это на завтра, хотя подходящего момента все равно не бывает; я его сорок лет ждал.
