После того утра мы существовали в одном доме как чужие люди, вынужденные делить стены. Марина пыталась начинать разговоры. То подходила вечером, то задерживалась у двери кабинета, то спрашивала, не хочу ли я чаю, хотя раньше в таких вопросах не было просьбы о прощении. Теперь каждая её фраза звучала именно так. Она старалась быть тише, заботливее, внимательнее, но эта внезапная мягкость только раздражала. Я видел за ней страх, а не любовь.
Несколько дней прошли в тяжёлом молчании. Я спал плохо, рано вставал, уходил во двор, возился с чем попало, лишь бы меньше видеть её. Иногда ловил себя на том, что вспоминаю нашу молодость, первые годы брака, хлопоты с детьми, обустройство дома, обычные семейные вечера. Эти воспоминания были живыми, тёплыми, и оттого ранили сильнее. Предательство не стирает прошлое. Оно делает прошлое сомнительным, будто кто-то задним числом подменил в нём свет.
Марина однажды остановила меня в коридоре.
— Назар, мы можем это пережить, — сказала она. — Люди переживают и худшее. Мы же не чужие. Я сделаю всё, что скажешь. Только не заканчивай так.
Я посмотрел на неё и понял, что внутри не осталось того человека, который мог бы обнять её и сказать: ладно, попробуем. Не осталось даже желания спорить.
— Мы уже пережили, — ответил я. — Просто ты заметила это слишком поздно.
Она отступила, как от закрытой двери. После этого разговоры стали реже, но не прекратились совсем. Она то плакала, то замыкалась, то снова пыталась доказать, что любит меня. А я всё яснее понимал: она боится не столько потерять меня, сколько остаться одна в пустоте, которую сама же открыла.
Я позвонил знакомому юристу. Мы давно пересекались по делам, я доверял его спокойной деловой манере. Развод после тридцати лет брака — вещь тяжёлая не только юридически. В нём приходится делить не просто имущество, а привычки, воспоминания, общий воздух. Но тянуть я не хотел. Чем дольше мы оставались под одной крышей, тем сильнее я чувствовал, что этот дом превращается в место, где прошлое гниёт прямо на глазах.
Марина, когда узнала, что я начал оформление, сначала молчала. Потом спросила:
— Ты правда решил окончательно?
— Да.
— И ничего уже нельзя сделать?
Я устало покачал головой.
— Нельзя вернуть пятницы, которых ты у меня забрала. Нельзя стереть Богданову калитку. Нельзя заставить меня снова верить словам, которые я уже слышал слишком много раз.
Она больше не спорила. Возможно, впервые за всё это время она поняла, что дверь закрыта не на эмоциях, не из обиды, не ради наказания. Она закрыта потому, что за ней уже ничего не осталось…
