— Вернуть деньги и ноутбук, если я заберу заявление.
— Вы согласны?
Дарина посмотрела на свои руки. Пальцы были сцеплены так сильно, что побелели костяшки.
— Нет, — сказала она. — Я хочу, чтобы дело шло дальше.
Коваль поднял глаза.
— Вы понимаете возможные последствия для него?
— Да.
— И для его матери, если подтвердится её участие?
— Да.
— Почему приняли такое решение?
Дарина долго молчала. Потом сказала:
— Потому что он знал, что делает. Они оба знали. Я была после родов, с младенцем, без сил, без защиты. Они хотели забрать деньги у ребёнка и оставить меня одну. Если сейчас всё закончится просто возвратом, они решат, что можно было попробовать. А я хочу, чтобы они поняли: нельзя.
Коваль кивнул и сделал пометку.
— Ваша позиция ясна.
На выходе из отделения Дарина увидела адвоката Максима. Он стоял в коридоре, разговаривал по телефону, но, заметив её, быстро завершил разговор.
— Дарина Сергеевна, можно минуту?
Григорий Матвеевич сразу шагнул ближе.
— Только в моём присутствии.
Адвокат коротко кивнул.
— Ваш супруг готов вернуть ноутбук уже сегодня. Деньги будут собраны в ближайшие дни. Его мать продаёт имущество. Он просит вас не доводить до суда.
Дарина посмотрела на него устало.
— Деньги пусть возвращает официально. Через следствие или на мой счёт с назначением платежа. Ноутбук — тоже через следователя.
— Ему очень тяжело.
— Мне тоже было тяжело, когда я увидела ноль на счёте.
— Он раскаивается.
— Он раскаивается потому, что его остановили в аэропорту. Если бы не остановили, сейчас он лежал бы на пляже рядом с матерью.
Адвокат впервые не нашёлся что ответить.
— Вы очень жёстко настроены.
— Я наконец настроена в свою защиту.
Она прошла мимо.
Ноутбук вернули через два дня. Его привёз следователь в опечатанном пакете, после осмотра и оформления. Дарина долго держала его в руках, будто это была не техника, а часть её прежней независимости, которую у неё пытались отнять.
Корпус был поцарапан, но работал. Почта открылась. Документы сохранились. Портфолио тоже. Она нашла старые чеки, подтвердила покупку. Потом села за стол и впервые за всё время открыла рабочие файлы.
Сначала буквы и изображения расплывались перед глазами. Она не могла сосредоточиться. Даня просыпался, требовал кормления, мама суетилась на кухне, дед разговаривал с отцом в коридоре, обсуждая какие-то юридические детали. Но потом Дарина всё-таки отправила сообщение двум старым клиентам: написала, что готова брать небольшие заказы удалённо.
Ответ пришёл в тот же вечер.
«Дарина, конечно. Как раз нужна правка макета. Срок терпит. Справишься, когда сможешь».
Она перечитала это короткое сообщение несколько раз. И вдруг поняла, что плачет. Не от боли. От облегчения.
Её жизнь не закончилась. Её не сумели запереть в роли испуганной матери без денег и голоса. У неё всё ещё были руки, опыт, профессия, люди, которые помнили её как специалиста. Пусть понемногу, пусть ночами, пусть между кормлениями и бессонницей — она сможет работать.
Максим и Ирина Богдановна вернули деньги через неделю.
Дарина узнала об этом от следователя. Средства поступили на специальный счёт до дальнейшего решения, затем были переведены ей после оформления документов. Григорий Матвеевич позже выяснил, что Ирина Богдановна продала дачный участок, которым много лет гордилась, хотя сама редко туда ездила. Часть суммы они заняли у родственников, часть, вероятно, наскребли по долгам.
Когда Дарина увидела деньги на новом счёте, у неё не было радости. Только тихая, тяжёлая усталость. Она сразу перевела матери долг, потом деду за покупки. Дед пытался отказаться.
— Не надо.
— Надо, — сказала Дарина. — Я не хочу начинать новую жизнь с долгов, которые делаю вид, что не замечаю.
— Упрямая.
— В тебя.
Он хмыкнул, но деньги принял.
Следующие три месяца прошли в странном, напряжённом ожидании.
Максим и Ирина Богдановна находились под подпиской о невыезде. Их отпустили после первых допросов, но дело продолжалось. Они звонили не напрямую — через адвоката, родственников, общих знакомых. Кто-то мягко уговаривал: «Ну вы же семья, нельзя так жестоко». Кто-то обвинял: «Мужика под статью подвести — большого ума не надо». Кто-то давил на ребёнка: «Дане потом каково будет знать, что мать отца судила?»
Дарина сначала отвечала. Потом перестала.
Она научилась не брать трубку с незнакомых номеров. Сохраняла сообщения, если в них были угрозы. Передавала всё Ковалю. Дед каждый раз одобрительно кивал:
— Правильно. Пусть всё будет на бумаге.
С Максимом она не виделась.
Он несколько раз пытался прийти к дедовому дому. Один раз стоял у подъезда почти час, пока Григорий Матвеевич не вышел к нему сам. Дарина наблюдала из окна, держа Даню на руках. Она не слышала слов, но видела, как дед стоит прямо, неподвижно, а Максим мнётся, опускает голову, что-то говорит, потом резко машет рукой и уходит.
Когда дед вернулся, Дарина спросила:
— Что он хотел?
— Видеться.
— Со мной?
— Сначала с тобой. Потом с ребёнком. Потом сказал, что ты ломаешь ему жизнь.
— А ты?
— Я сказал, что жизнь он себе сломал сам, когда пошёл в кассу с доверенностью.
Дарина ничего не ответила.
Она не была готова показывать Даню Максиму. Возможно, когда-нибудь. Но не сейчас. Пока воспоминание о его крике, о кулаке на столе, о пустом счёте было слишком свежим.
Суд состоялся в начале зимы.
Утро было холодным, с мокрым снегом, который таял на асфальте серыми пятнами. Дарина стояла перед зданием суда в тёмном пальто, с шарфом, плотно намотанным вокруг шеи. Даню оставили дома с бабушкой. Рядом стоял Григорий Матвеевич, строгий, собранный, в своём старом костюме.
— Готова? — спросил он.
— Нет.
— Всё равно пойдём.
— Пойдём.
В коридоре суда пахло мокрой одеждой, пылью и бумагой. Люди сидели на скамейках, тихо разговаривали, кто-то нервно листал документы. Дарина увидела Максима почти сразу.
Он стоял возле окна рядом с адвокатом. За эти месяцы он изменился: осунулся, похудел, под глазами залегли тени. Уверенность, которая раньше так часто переходила в наглость, куда-то исчезла. Он выглядел не раскаявшимся даже, а загнанным.
Ирина Богдановна сидела на скамейке, закутавшись в тёмный платок. Лицо у неё было серое, губы плотно сжаты. Она заметила Дарину, но отвела взгляд. Ни торжества, ни прежней властности в ней не осталось. Только обида и страх.
Максим сделал шаг к Дарине.
— Можно поговорить?
