На другом конце линии повисла тишина.
— О даче? А что там могло случиться?
Соломия зажмурилась. Произнести всё вслух оказалось почти так же больно, как смотреть запись.
— Вчера после вашего отъезда Барс стал рыть землю у клубники. Я нашла металлический ящик. Внутри был диск.
Галина Степановна помолчала чуть дольше, чем следовало.
— Какой ящик? — спросила она наконец слишком ровно. — Соломия, я не понимаю.
— Не делайте вид. На диске видео. Там Богдан и женщина. Они…
Голос сорвался, и Соломия не смогла закончить.
— Послушай меня, — сказала свекровь уже жёстче. — Я ничего не закапывала у вас на участке. И понятия не имею, как ящик оказался в земле.
— Барс никогда раньше не рыл грядки. Он начал сразу после вашего визита. Кто ещё мог это сделать?
Молчание стало тяжёлым, почти физическим. Соломия уже хотела нажать отбой, но Галина Степановна заговорила снова — тише, осторожнее.
— Хорошо. Я скажу, что знаю. Диск действительно был у меня. Но не так, как ты решила.
— Значит, вы знали?
— Мне его подбросили в почтовый ящик. Вместе с запиской. Там было написано, что это доказательство измены Богдана.
Соломия опёрлась ладонью о стол. Учительская, знакомая до каждой трещинки на шкафах, вдруг стала чужой.
— И вы решили спрятать это у нас под клубникой?
— Я испугалась, — глухо ответила свекровь. — Не знала, что правильно. Если это провокация, я могла разрушить вашу семью собственными руками. Если правда — тоже не понимала, как сказать тебе. Выбросить не смогла. Решила спрятать, пока не разберусь.
— Вы понимаете, что я всю ночь смотрела на это и думала, что схожу с ума?
— Прости. Я не оправдываюсь. Я мать, Соломия. Я испугалась за сына, за тебя, за всё сразу. И поступила глупо.
— Кто мог прислать вам диск?
Галина Степановна тяжело вздохнула.
— Не знаю. У Богдана на работе сейчас напряжение: переговоры, сделка, люди вокруг не самые честные. Я подумала, что кто-то решил ударить по нему через семью.
— А если это не провокация?
— Я боюсь именно этого, — тихо признала свекровь.
Соломия молчала. Внутри смешивались злость, недоверие и неожиданное ощущение, что Галина Степановна говорит правду. Но легче от этого не становилось.
— Пришлите мне фотографию записки, если она у вас осталась.
— Осталась. Сейчас найду. Только прошу, не делай ничего в горячке. Поговори с Богданом, выслушай его.
— Не знаю, хочу ли я что-то слушать.
Она отключилась и вернулась в кабинет. Руки всё ещё дрожали. Соломия открыла ноутбук без всякой цели, просто чтобы занять пальцы. Всё вокруг складывалось в тревожный узел: диск, чужая женщина, Богдан, свекровь, записка неизвестного человека.
Через окно она увидела школьный двор. Макар стоял у края площадки, а возле него снова крутились ребята. Кто-то что-то выкрикнул, кто-то прошёл слишком близко, нарочно заставляя его отступить. Соломия уже поднялась, чтобы выйти, но телефон коротко пискнул.
Галина Степановна прислала снимок.
На фотографии был смятый листок с неровными строками. Соломия увеличила изображение. Содержание записки оказалось коротким, почти сухим. Но похолодела она не от слов.
Она узнала почерк.
За годы работы Соломия видела сотни детских тетрадей и запоминала не только ошибки, но и наклон букв, длинные хвостики, странные соединения. Этот почерк принадлежал Макару Дорошенко — мальчику, которого она утром защищала перед всем классом.
Соломия откинулась на спинку стула. На миг перед глазами поплыли стены. Как ребёнок мог быть связан с записью, которая разрушала её брак? Почему он отправил диск Галине Степановне? Что он видел? Кто ещё об этом знает?
Она почувствовала себя внутри лабиринта, где каждая найденная дверь ведёт не к выходу, а к новой темноте.
Звонок на урок заставил её подняться. Соломия спрятала телефон, глубоко вдохнула и вошла в класс. Макар сидел над учебником. Когда он поднял глаза, в них мелькнули вина, страх и ожидание — такое явное, что у неё не осталось сомнений: ребёнок знает намного больше, чем должен знать ребёнок…
