Они уже спускались с последними коробками, когда на площадке появилась тётя Раиса, соседка, известная во всём доме своей любовью к чужим новостям и дружбой с Ларисой Григорьевной.
— Олесенька! — она округлила глаза, глядя на коробки. — Это что у вас происходит?
— Переезжаю, — коротко ответила Олеся.
— Как это переезжаете? А Ромочка? А Лариса Григорьевна?
Олеся остановилась на ступеньке и впервые за всё утро улыбнулась.
— Роман в командировке. А Лариса Григорьевна, надеюсь, теперь сама разберётся, как мыть полы перед гостями.
Тётя Раиса открыла рот, но Марта уже взяла Олесю под руку и повела вниз.
Последние вещи погрузили в машину. Андрей с ребятами поехали первыми, в новую квартиру. Марта осталась рядом.
— Ключи оставишь где?
Олеся посмотрела на связку в ладони. Ключ от подъезда, от квартиры, от почтового ящика. Три года они лежали в её сумке как подтверждение того, что у неё есть дом. Теперь эта связка казалась чужим металлом.
— В ящике, — сказала она. — Пусть найдёт.
Они поднялись обратно. Олеся в последний раз обошла пустые комнаты. Ни тоски, ни сожаления не было. Только странное облегчение, будто она сняла тяжёлую мокрую одежду, которую носила слишком долго.
На кухонном столе она оставила записку:
«Роман, ключи в почтовом ящике. Вещи, купленные на мои деньги или подаренные мне, я забрала. Список и подтверждающие документы у моего юриста. По вопросам развода связывайся через него. Пожалуйста, не ищи меня. Олеся».
Она придавила лист солонкой, закрыла дверь, спустилась вниз и опустила ключи в почтовый ящик. Звук был коротким, почти незаметным, но для Олеси он прозвучал громче любого хлопка дверью.
— Всё, — выдохнула она. — Поехали.
В машине Марта включила радио. Играла лёгкая, глуповатая песня, совершенно не подходящая к моменту и именно поэтому прекрасная. Телефон в сумке завибрировал. На экране высветилось имя Дарьи Ильиничны.. Новый номер знали только Марта и юрист. Сообщение было от Дарьи Ильиничны.
«Добрый день, Олеся. Могу принять вас сегодня в пятнадцать. Возьмите документы, чеки и выписки, о которых говорили».
«Буду», — ответила Олеся.
— Юрист? — спросила Марта.
— Да. Встреча в три.
— Тогда успеем разгрузиться и поесть. Кстати, я заказала пиццу к твоему новому дому. Считай, новоселье.
Олеся отвернулась к окну, чтобы подруга не заметила, как у неё снова блеснули глаза.
— Спасибо тебе. За всё.
— Для чего ещё нужны подруги? — Марта пожала плечами. — Кстати, моя мама спрашивала, как ты. Я сказала, что ты держишься.
Олеся кивнула. Своим родителям она пока не рассказала. Не потому, что не доверяла, а потому, что стыд и страх всё ещё жили где-то рядом: как объяснить, что она три года молчала? Что позволяла чужой женщине командовать собой? Что муж, которого она когда-то выбрала, оказался человеком, которому её боль была неудобна?
Новая квартира встретила запахом свежей краски и пустотой. Однокомнатная, на пятом этаже, с большим окном и маленьким балконом. Скромная, без лишнего уюта, но её. Только её. Андрей и ребята уже подняли диван и холодильник. Коробки стояли посреди комнаты. На полу блестели следы от обуви.
— Куда диван? — спросил Андрей.
Олеся огляделась. Впервые за долгое время она не думала, как понравится Ларисе Григорьевне, удобно ли будет Роману, не скажет ли кто-нибудь, что так «не принято». Она просто представляла своё пространство.
— К окну. А стол — к той стене. Шкаф потом поставим справа.
Через час шторы уже висели, чайник стоял на коробке вместо стола, а пиццу ели прямо с картонной крышки. Пятеро взрослых людей сидели на диване, тесно, неудобно, смеясь над мелочами. Марта подняла пластиковый стакан с соком.
— За новую жизнь.
— За новую жизнь, — повторила Олеся.
Где-то в другом конце города Роман когда-нибудь вернётся в опустевшую квартиру. Лариса Григорьевна узнает, что её покорная невестка исчезла не на вечер, а навсегда. Но здесь, среди коробок, запаха свежей краски и чужих рук, которые помогали не за долг, а по любви, Олеся впервые за три года почувствовала: она дома…
