На следующее утро она проснулась от шороха деревьев за окном и далёкого шума машин. Не было храпа Романа, не было звонка Ларисы Григорьевны в семь утра, не было списка чужих поручений, в котором её имя стояло без спроса. Олеся лежала на диване, укрытая пледом, и прислушивалась к тишине, будто к новой музыке.
Телефон показывал двадцать три пропущенных вызова от Романа и пятнадцать от Ларисы Григорьевны. Сообщений было ещё больше.
«Ты что натворила?»
«Немедленно вернись. Мы всё обсудим».
«Мама в истерике, ты хоть понимаешь?»
«Деньги, которые ты забрала, были моими».
Олеся почти спокойно прочитала последнее. Конечно, не «нашими», а его. Хотя именно её зарплата годами растворялась в продуктах, счетах, поломанных смесителях, подарках для матери и технике, которой потом пользовались все.
Сообщения Ларисы Григорьевны были ещё ярче.
«Неблагодарная».
«После всего, что я для тебя сделала».
«Ты разрушила семью».
«Роман без жены пропадёт, у него командировки, кто будет заниматься домом?»
Олеся рассмеялась вслух. Вот оно, проговорённое честно: ему нужна была не жена, а человек, который займётся домом.
Она заблокировала эти номера и встала. Суббота. Впервые за три года — её суббота. Без уборки у свекрови. Без готовки на неделю для Романа. Без лекций о том, что хорошая жена не устает.
Через несколько минут зазвонил незнакомый номер. Олеся нахмурилась, но ответила.
— Алло?
— Это ты, дрянь? Думаешь, самая умная? — голос Ларисы Григорьевны дрожал от ярости. — Роман сейчас приедет и привезёт тебя домой. Хватит позорить семью.
— Лариса Григорьевна, — спокойно сказала Олеся, — во-первых, вы не знаете мой адрес. Во-вторых, я больше не обязана выслушивать ваши оскорбления.
— Как ты смеешь? Я научу тебя уважать старших. Я всем расскажу, какая ты на самом деле. Я…
Олеся сбросила вызов и заблокировала номер. Почти сразу раздался звонок в дверь. Сердце неприятно дёрнулось, но за дверью прозвучал знакомый голос:
— Это я, Марта. Открывай, я принесла завтрак.
Подруга вошла с большим пакетом из пекарни, от которого пахло хлебом, сырниками и кофе. Она быстро расставила всё на коробке, служившей столом, и оглядела Олесю.
— Ну что, первая ночь свободы?
— Лучшая за последние три года.
— А звонки?
— Уже с утра. Роман, Лариса Григорьевна, потом она с чужого номера. Обзывала, обещала меня воспитать.
— Заблокировала?
— Всех.
— Умница. И не вздумай потом слушать, как Роман пообещает измениться.
Олеся медленно покачала головой.
— Не хочу. Всё закончилось окончательно. Знаешь, что меня вчера ещё добило? Депозит.
Она показала Марте фотографию банковского договора.
— Смотри. Открыт полгода назад. На крупную сумму. Именно тогда я просила Романа вложиться в ремонт ванной. Он сказал, что денег нет, и я взяла кредит. До сих пор плачу.
Марта тихо выругалась.
— То есть он прятал деньги, пока ты закрывала семейные расходы?
— Похоже на то.
— Это надо показывать юристу. При разводе такие сбережения не исчезают просто потому, что муж сделал вид, будто они личные.
— Я понесу всё Дарье Ильиничне. Выписки, чеки, переписку. У меня многое сохранилось.
— Вот твоя педантичность и спасёт тебя, — сказала Марта. — А они пусть теперь объясняют, почему у них жена была и кошельком, и уборщицей.
Они завтракали, обсуждая развод уже не как катастрофу, а как задачу. Олеся поймала себя на мысли, что говорит спокойно. Не оправдывается. Не ищет, где сама виновата. Просто раскладывает факты по местам.
— Больше всего мне нравится, что ты не устроила сцену, — сказала Марта, допивая кофе. — Не кидалась вещами, не доказывала им ничего. Собралась и вышла.
— Они называют это истерикой.
— Потому что у них истерика. Бесплатная прислуга ушла, а полы сами себя не моют.
Олеся представила Ларису Григорьевну, которая мечется перед гостями по квартире, жалуется на неблагодарную невестку и одновременно вынуждена смотреть на грязный пол. Картина была настолько точной, что они с Мартой одновременно рассмеялись…
