Она передала это Даниле.
Он выслушал, не меняясь в лице, но глаза стали внимательнее.
— Я думаю об этом, — сказал он.
— О юриспруденции?
— Да. Мама говорила, что самый сильный инструмент — это не крик, не кулак и не деньги. Это правильно оформленный документ, поданный вовремя. Я понял смысл ещё в двенадцать. Просто не знал, как называется профессия.
Ольга Ивановна смотрела на него и думала: Ирина дала сыну не только любовь. Она дала ему инструменты. Способ думать. Способ держаться. Способ не исчезнуть там, где другой человек годами пытается сделать тебя невидимым.
— Обедать будешь?
— Буду. Спасибо.
Это было обычное слово. Обычный обед. Тарелки, хлеб, чай. И именно поэтому сцена показалась Ольге Ивановне почти драгоценной.
Почерковедческая экспертиза длилась почти две недели.
Ольга Ивановна считала дни. Не вслух, но считала.
За это время Данила сходил на плановую реабилитацию, написал контрольную по химии на четвёрку, поспорил с учителем истории и вернулся с выражением сдержанного недовольства.
— Поставил четыре, — сказал он. — За факты, не за позицию.
— Несправедливо?
— Нет. Он имел право не согласиться с моим выводом. Я имел право не согласиться с его. Оценка за фактическую часть нормальная.
— Тебя это не злит?
— Злиться на чужое мнение слишком затратно. Лучше тратить злость на то, что можно изменить.
Ольга Ивановна прищурилась.
— Это Иринины слова?
— Частично. Остальное моё.
На следующий день позвонил Остапенко.
— Заключение есть. Почерк на записке принадлежит Владиславу Романюку. Эксперт указал высокую степень вероятности, достаточную для суда.
Ольга Ивановна стояла у окна. За стеклом падал мокрый снег.
— Что теперь?
— Предъявление обвинения. По основной линии — умышленное создание опасных условий, приведшее к смерти, с учётом зависимого положения потерпевшей и сопутствующих действий по ограничению доступа к медицинской помощи. Формулировки ещё будут уточняться. Лидия Романюк проходит как возможная пособница.
— Их арестуют?
— Владислава, скорее всего, возьмут под стражу. По Лидии, вероятнее, ограничатся подпиской на первом этапе.
— Даниле говорить?
— Да. Он должен знать.
И ещё адвокат сообщил, что параллельно подаёт гражданский иск. Чеки, выписки и документы Ирины позволяли требовать долю Данилы в совместно нажитом имуществе. Не саму квартиру, принадлежавшую Владиславу до брака, а вложения, сделанные в браке: ремонт, встроенную мебель, технику, коммуникации. Сумма выходила значительной.
Данила воспринял новость спокойно. Спросил о сроках, о порядке рассмотрения, о том, придётся ли ему давать показания и по гражданской части.
— Скорее всего, да, — сказала Ольга Ивановна.
— Хорошо. Я подготовлюсь.
Она долго смотрела на него.
— Ты понимаешь, что впереди суд? Что тебе придётся видеть отца в зале?
— Понимаю.
— И Лидию.
— Понимаю.
— Адвокат Владислава будет пытаться представить тебя предвзятым. Может давить на диагноз, на возраст, на то, что ты потерял мать.
— Я знаю.
— И?
— И в части предвзятости он будет прав. Я действительно потерял мать. Но личная боль не меняет физику котла. Не меняет почерк на записке. Не меняет даты в документах. Он может спорить с интерпретацией. С фактами сложнее.
Ольга Ивановна медленно кивнула.
— Ты правда готов?
— Я готовился пять лет, — сказал Данила. — Просто не знал, к чему именно.
Через несколько дней Владислава взяли под стражу. Лидии назначили ограничение до суда.
Ольга Ивановна узнала об этом от Остапенко. Положила телефон, прошла на кухню, остановилась у плиты. Не зажигала огонь, не доставала кастрюлю. Просто стояла, потому что нужно было где-то стоять.
Данила вошёл сам. Сел за стол.
Она повернулась к нему.
— Его взяли.
На лице Данилы что-то изменилось. Не радость. Не торжество. Скорее так меняется лицо человека, который очень долго нёс тяжёлый предмет и наконец опустил его на землю. Руки ещё помнят вес, спина ещё болит, но груз уже не на плечах.
— Хорошо, — сказал он.
Они долго молчали. За окном шёл снег. В квартире было тепло.
Потом Данила тихо попросил:
— Расскажи мне про маму. Не про документы. Просто про неё.
Ольга Ивановна посмотрела на него. И улыбнулась — без усилия, впервые за много недель.
— Ей было девять. Мы были за городом у родственницы. Там росла старая яблоня. Ирина залезла на неё непонятно как, а слезть не могла. Я вышла на её голос, смотрю — сидит на развилке, серьёзная такая, и говорит: «Мама, не суетись. Я думаю».
Данила слушал, не мигая.
— И что?
— Думала минут десять. Потом слезла сама. Как — до сих пор не понимаю. Объяснять отказалась. Сказала только: «Главное — не торопиться».
Данила помолчал.
— Похоже на неё.
— Очень.
Вечером он ушёл к себе писать показания. Ольга Ивановна слышала скрип стула, шорох бумаги, иногда короткую паузу. В соседней комнате шестнадцатилетний мальчик выводил левой рукой факты: даты, разговоры, наблюдения, последовательность.
Его мать собирала доказательства два года.
Его отец думал, что никто не заметит….
