Упрямой, молчаливой, сосредоточенной. В восемь лет она могла сидеть над задачей часами, грызть карандаш, сердиться, но не бросать. Иногда решение получалось неправильным, но Ирина всегда доходила до конца. Её трудно было уговорить отступить.
И вот эта черта, которая в детстве казалась силой, потом стала тем, чем воспользовался Владислав. Он понял, что она будет терпеть дольше других. Что не убежит в первый же день. Что станет собирать, думать, готовиться, вытаскивать сына, защищать мать от лишней тревоги.
Ольга Ивановна закрыла глаза.
Она должна была раньше спросить прямо.
Приехать без предупреждения.
Не поверить в «всё нормально».
Но Ирина каждый раз улыбалась своей усталой улыбкой и говорила: «Мам, не накручивай». И Ольга Ивановна не накручивала. Уважала взрослую дочь, её право на личную жизнь, её нежелание говорить. Теперь это уважение казалось ей чем-то тяжёлым, почти преступным.
Нет, не вина.
Ольга Ивановна умела отличать вину от ошибки.
Но это была её часть истории. И теперь она будет жить с ней.
Скрипнула дверь. Данила вышел из комнаты с рюкзаком и тростью.
— Ты уже не спишь?
— Давно. Садись, чай налью.
Он сел. Они несколько минут молчали. Тишина была не пустой — общей.
— Сегодня допрос, — сказал Данила.
— Помню.
— Остапенко говорил, нас туда не вызовут. Пока мы свидетели. Потерпевшими официально признают позже, если предъявят обвинение.
— Он считает, что это вопрос времени.
Данила кивнул. Взял чашку обеими руками. По утрам правая слушалась хуже.
— Знаешь, что мне однажды сказали в школе? — спросил он, не поднимая глаз. — Классный руководитель вызвал маму и при мне сказал, что не нужно возлагать на меня больших ожиданий. Что при моём диагнозе важнее формировать реалистичные цели.
Ольга Ивановна сжала губы.
— И что Ирина?
— Ничего. Улыбнулась. А когда мы вышли, сказала мне: «Не трать силы на чужие потолки. Работай».
— И ты работал.
— Мы работали, — поправил он. — Вместе.
Он допил чай, поставил чашку и встал. У двери остановился.
— Бабушка, это не твоя вина.
Она замерла.
— Откуда ты знаешь, о чём я думала?
— Ты сидела с чашкой и закрытыми глазами. Так мама делала, когда думала о том, чего уже нельзя изменить.
Он ушёл.
Ольга Ивановна осталась на кухне. За окном медленно светало. День наступал нехотя, как будто сам не хотел брать на себя то, что в нём должно было случиться.
О первом допросе Остапенко сообщил днём.
— Владислав всё отрицает, — сказал адвокат. — Версия: хотел починить, ошибся, умысла не было. По записке говорит, что это была рабочая рекомендация, ничего незаконного. По поисковым запросам — интересовался здоровьем жены из заботы.
— Держался уверенно?
— Да. С адвокатом. Дорогим. Значит, готовился.
— Что дальше?
— Почерковедческая экспертиза записки. Допрос соседа. Проверка рабочего компьютера. Всё идёт по плану.
Ольга Ивановна передала Даниле. Он слушал, сидя за учебником химии. Рядом лежал блокнот, исписанный мелким левым почерком.
— Он будет до конца держать версию ошибки, — сказал Данила. — Другой у него нет.
— Остапенко говорит, почерк важен.
— Его подтвердят.
— Ты уверен?
— Я видел, как он пишет. Это его рука.
— А сосед?
Данила задумался.
— Мирон Павлович скажет правду. Мама писала о нём без настороженности. Он не знал, зачем его просят смотреть котёл. Просто помог соседу. Если следователь объяснит, он вспомнит.
— А если Владислав попытается надавить?
— Не успеет. Его вызовут раньше, чем отец поймёт, насколько это важно.
Ольга Ивановна смотрела на внука.
— Ты всё это продумал заранее?
— Многое, — ответил он. — Не всё. Но многое.
Допрос Мирона Павловича прошёл через два дня.
Остапенко позвонил вечером.
— Он подтвердил. По просьбе Владислава осматривал котёл за несколько месяцев до смерти Ирины. Серьёзных неисправностей не обнаружил. Сказал, что оборудование работало нормально. Его квалификацию указали в протоколе.
— А Владислав?
— Утверждает, что сосед смотрел поверхностно, а он потом сам нашёл неполадку.
— То есть сам же обесценивает человека, к которому обратился.
— Именно. Следователь это отметил.
Адвокат помолчал.
— Но вы должны понимать: процесс будет не быстрым. Защита будет оспаривать каждый шаг.
— Я понимаю.
— Данила понимает?
— Данила понимает лучше нас обоих.
Остапенко снова помолчал.
— Передайте ему одну вещь. За годы работы я видел разных свидетелей и разные документы. Но чтобы шестнадцатилетний парень принёс такую системную базу и изложил её так точно… Если он когда-нибудь решит идти в право, я напишу ему рекомендацию.
Ольга Ивановна впервые за долгое время улыбнулась почти по-настоящему….
