— Записывайте номер.
Он помолчал.
— Диктуйте.
Она продиктовала и сразу отключилась.
Данила смотрел на неё внимательно.
— Хорошо, — сказал он.
— Не хвали. Я чуть телефон не выронила.
— Не было заметно.
Ольга Ивановна налила воды, выпила половину стакана.
— Теперь он занервничает.
— Это полезно, — сказал Данила. — Нервные люди ошибаются чаще.
Следующие дни растянулись тугой нитью.
Жизнь будто шла, но вся была направлена к одному ожиданию. Ольга Ивановна проверяла телефон, почту, разговаривала с адвокатом, делала записи. Данила ходил в школу, возвращался, занимался, иногда помогал ей на кухне так, как мог. Вечерами они ужинали вместе.
Иногда говорили о деле. Чаще — о чём-то другом.
Ольга Ивановна рассказывала школьные истории. О том, как однажды целый класс решил, что контрольной не будет, потому что они спрятали мел. О том, как завуч боялась родителей больше, чем любых проверок. О том, как один ученик спорил с ней из-за решения задачи и в итоге оказался прав.
Данила слушал внимательно. Не из вежливости. Он вообще слушал так, будто отдавал человеку всё своё внимание целиком. Это была редкая способность.
Однажды вечером он спросил:
— Бабушка, ты боишься?
— Боюсь.
— Чего? Что экспертиза ничего не покажет? Или покажет, но этого будет мало? Или он выкрутится?
Ольга Ивановна подумала. Ответ был внутри, но хотелось произнести его точно.
— Я боюсь всего этого. Но страх бывает разный. Есть страх, от которого человек перестаёт двигаться. А есть такой, который заставляет быть аккуратнее. Проверять каждое слово. Не спешить. Вот у меня второй.
Данила помолчал.
— Мама говорила почти так же.
— Значит, она хорошо тебя учила.
Он опустил голову.
Всего на секунду.
И Ольга Ивановна впервые увидела не собранного свидетеля, не мальчика, который пять лет вёл записи, не человека, заранее изучившего адвокатов. Она увидела ребёнка. Шестнадцатилетнего, уставшего, потерявшего мать.
Она не стала его жалеть вслух. Просто положила руку на стол рядом с его рукой. Не поверх, не удерживая. Рядом.
Он не отодвинулся.
На девятый день после встречи с адвокатом телефон зазвонил снова.
— Ольга Ивановна, — сказал Остапенко, и по голосу она сразу поняла: случилось важное. — Экспертиза готова.
Она молчала, удерживая трубку у уха.
— Установлено, что один из элементов котла был смещён из штатного положения. Самопроизвольно это произойти не могло. Эксперт пишет: требовалось физическое воздействие при разборке и неправильной сборке узла. Случайная поломка практически исключена.
Ольга Ивановна закрыла глаза.
— То есть…
— Котёл был собран неправильно намеренно либо человеком, который понимал, что делает, но допустил заведомо опасное состояние. С учётом остальных материалов дело возобновлено. Владислав Романюк вызван на допрос уже как подозреваемый. Его мать — как лицо, чья роль подлежит проверке.
— Когда?
— Завтра утром.
Ольга Ивановна положила трубку и пошла к комнате Данилы. Постучала.
— Входи.
Он сидел за столом с тетрадью.
— Это не было случайностью, — сказала она. — Экспертиза подтвердила.
Данила смотрел на неё несколько секунд. Потом медленно кивнул.
— Я знал.
— Знал?
— Да. Просто нужно было, чтобы теперь это знали не только мы.
Ольга Ивановна стояла в дверях. Свет из коридора падал на его лицо. В этой комнате когда-то жила Ирина. Теперь здесь сидел её сын с тетрадью в руке, спокойный не от равнодушия, а от долгого внутреннего труда.
— Завтра допрос, — сказала она. — Владислав и Лидия.
— Хорошо.
— Тебе не страшно, что он поймёт, откуда всё пошло?
— Он уже понял. И ничего не может сделать.
Потом Данила добавил:
— Мама говорила, что самый опасный момент для человека — когда он уже проигрывает, но ещё уверен, что сможет всё вернуть. Тогда он чаще всего делает лишнее.
— Думаешь, Владислав сделает ошибку?
— Уверен. Он слишком долго считал себя умнее остальных.
Ольга Ивановна хотела уйти, но остановилась.
— Данила.
— Да?
— Ты иногда плачешь? Не планируешь, не держишься, не думаешь. Просто плачешь.
Он смотрел на неё долго.
— Ночью, — сказал он наконец. — Когда ты спишь.
Ольга Ивановна кивнула и вышла. Не потому, что разговор был закончен. Потому что ещё минута — и она сама перестала бы держаться. А сейчас нельзя было ломаться. Не при нём.
Утром она проснулась затемно. Сварила кофе, села на кухне и впервые за много дней ничего не открыла: ни тетрадь, ни папку, ни ноутбук. Просто держала чашку и думала об Ирине.
Не о доказательствах. Не о котле. Не о суде.
Об Ирине девочкой…
