А Данила заметил.
Следующие недели шли плотно, как ткань с натянутыми нитями.
Дело стало частью их быта. Звонки Остапенко. Школа. Реабилитация. Домашние задания. Ужин. Новые документы. Обсуждение показаний. Ночь. Утро. Всё существовало одновременно, не отменяя друг друга.
Однажды Данила пришёл на кухню с блокнотом и сел напротив Ольги Ивановны.
— Я хочу попросить тебя об одном.
— Слушаю.
— Когда меня будут допрашивать в суде, не смотри на меня с тревогой.
Она подняла брови.
— А как я смотрю сейчас?
— С тревогой.
— Ты хочешь, чтобы я смотрела равнодушно?
— Нет. Спокойно. Как когда объясняешь задачу по математике. Если я увижу, что ты волнуешься, мне будет сложнее держать линию.
Ольга Ивановна помолчала.
— Хорошо. Договорились.
— И если адвокат Владислава начнёт давить, не реагируй. Любая реакция даст ему возможность переключить внимание.
— Ты изучал судебные допросы?
— Да. В открытом доступе много протоколов. Мама говорила: прежде чем войти в незнакомое место, изучи его устройство.
Ольга Ивановна вздохнула.
— Данила, ты иногда позволяешь себе быть просто шестнадцатилетним?
Он задумался.
— Иногда.
— Но не сейчас?
— Не сейчас.
— А когда?
Он долго молчал.
— Когда приговор вступит в силу. Наверное.
— А потом?
Данила посмотрел в сторону.
— Потом разберусь.
Суд начался в конце зимы.
Первые заседания были процедурными. Остапенко предупредил: ничего драматичного, просто нужно присутствовать, слушать, не делать лишних движений.
Здание суда оказалось старым, с высокими потолками, длинными коридорами, запахом бумаги, пыли и линолеума. Ольга Ивановна бывала в похожих учреждениях ещё по работе и знала это ощущение: будто внутри таких стен человеческая боль превращается в дела, номера, папки, протоколы.
Данила шёл рядом. Медленно, в своём ритме. Трость касалась пола ровно и глухо.
Владислава Ольга Ивановна увидела впервые после кладбища.
Он сидел за столом защиты. Лицо то же, плечи те же, дорогая рубашка, аккуратная стрижка. Но прежней уверенности в нём больше не было. Вернее, она была — только теперь выглядела не естественной, а надетой. Как та скорбь у могилы. Как роль, которую нужно играть, потому что иначе останется пустота.
Он повернул голову, когда они вошли. Взгляд скользнул по Ольге Ивановне почти равнодушно. Потом остановился на Даниле.
И там, в этом коротком взгляде, Ольга Ивановна увидела растерянность.
Не страх.
Не раскаяние.
Именно растерянность человека, который вдруг обнаружил: тот, кого он годами считал слабым и лишним, сидит напротив него в суде как главный свидетель.
Данила на отца не посмотрел. Сел рядом с бабушкой, поставил трость между колен, сложил руки.
Первые заседания прошли ровно: оглашение обвинения, ходатайства, заявления сторон. Адвокат Владислава был грузным мужчиной с тихим тяжёлым голосом. Он говорил медленно, будто каждое слово уже само по себе должно было внушать доверие. Линия защиты обозначилась сразу: несчастный случай, самостоятельный ремонт, отсутствие умысла, трагическое стечение обстоятельств.
Ольга Ивановна понимала: при иной доказательной базе это могло бы сработать.
Но база была не иной.
Ключевое заседание, где должны были допрашивать Данилу, назначили на март.
За неделю до него Данила попросил отвезти его на кладбище.
Ольга Ивановна не спрашивала зачем. Просто поехала.
Снег уже сходил, но земля ещё была тяжёлой, промёрзшей в глубине. Мартовский воздух пах влажной почвой и холодной водой. Они подошли к могиле Ирины. Данила стоял молча, опираясь на трость. Ольга Ивановна отошла на пару шагов, оставляя ему пространство.
Он ничего не произнёс вслух. Просто смотрел на имя на камне.
Потом повернулся.
— Всё. Поехали.
— Всё?
— Я пообещал ей, — сказал Данила. — Теперь можно идти.
Она не стала уточнять.
В машине он долго молчал. Потом произнёс, будто продолжая разговор с самим собой:
— Она бы не одобрила, если бы я нервничал. Говорила, что нервничать — значит тратить силы не туда.
— А ты нервничаешь?
Он подумал.
— Нет. Я готов.
Ольга Ивановна смотрела на дорогу.
— Данила, я хочу сказать тебе кое-что. Не как бабушка, которая утешает. Как человек, который много лет смотрел на детей и взрослых и умеет видеть, из чего они сделаны.
— Говори…
