Я посмотрела ему в глаза.
— Да. Я больше не могла позволять этому продолжаться.
— Ты понимаешь, что сделала? — Его голос сорвался. — Ты всё разрушила.
Я тихо рассмеялась.
— А ты, когда вел меня в ту комнату, ничего не разрушал?
Он опустил взгляд. Я впервые за всё время видела его растерянным, но это уже ничего не меняло.
В отделении я давала показания почти до ночи. Рассказывала о супах, о сне, о помаде, о пуговицах, о фотографиях, о перстне, о диктофоне и камере. Слова застревали в горле, но женщина-следователь терпеливо ждала, приносила воду, повторяла, что я могу сделать паузу. Когда я подписала последний протокол, было уже далеко за полночь.
Там же я узнала странную вещь. Видео с камеры отправила следствию не я. Во время инцидента неизвестный аккаунт получил доступ к устройству и переслал запись напрямую. Я помнила, что подключала камеру только к своему телефону. Получалось, кто-то вошел в систему раньше меня. Кто-то, кто знал, что происходит, и решил вмешаться.
Меня временно разместили в небольшом отеле неподалеку от управления. В номере было тихо, слишком тихо. За окном моросил дождь, свет фонарей лежал на потолке желтыми пятнами. Я сидела на кровати в одежде и смотрела на свои руки. Они всё еще дрожали.
Телефон завибрировал. Сообщение пришло с незнакомого номера:
«Не верьте никому из семьи мужа. Даже его матери».
Я перечитала фразу несколько раз. Потом попыталась перезвонить. Автоответчик сообщил, что абонент недоступен.
Всю ночь я почти не спала. Стоило закрыть глаза, я снова видела Назара у двери гостевой, слышала щелчок замка, голос Руслана, спокойную интонацию Богдана Романовича. Больнее всего было не то, что в этом участвовали чужие люди. Больнее всего было то, что мужчина, которого я любила, сам привел меня туда и запер.
Утром в холле отеля меня ждала Мирослава. Увидев меня, она бросилась ко мне и крепко обняла.
— Ты меня до смерти напугала.
Я попыталась улыбнуться.
— Я голодная. Давай сначала поедим, иначе я упаду.
Мы зашли в ближайшее кафе. Я заказала суп, но едва поднесла ложку ко рту, меня передернуло. Мирослава заметила и молча отодвинула тарелку.
Ее телефон начал вибрировать почти без остановки. Она посмотрела на экран и побледнела.
— Олеся, в сети уже видео. Кто-то снял, как полиция приехала к дому твоих свекров. И фото, как Богдана Романовича выводят.
Я закрыла глаза. Скандал вырвался наружу быстрее, чем я успела понять, что сама с ним делать.
— Люди пишут про земельные проекты, — тихо добавила Мирослава. — Уже подняли какие-то старые публикации, документы, связи.
Потом позвонила мама. Я сразу услышала, что она плачет.
— Доченька, ты где? Что происходит? К нам с утра приходят люди, спрашивают про твоего свекра.
На фоне слышался голос отца:
— Скажи ей, пусть домой едет.
У меня защипало глаза.
— Мам, прости.
— За что ты просишь прощения? — мама заплакала сильнее. — Это они с тобой сделали, не ты.
Только после этих слов я по-настоящему разрыдалась. До этого я держалась на страхе, злости, необходимости говорить, объяснять, подписывать. А мамин голос пробил во мне ту стену, за которой всё копилось.
После разговора Мирослава взяла меня за руку.
— Езжай к родителям. Не оставайся одна.
Я покачала головой.
— Если я сейчас вернусь, вокруг дома будет еще больше людей.
— Ты не можешь прятаться в отеле.
Я не успела ответить. Телефон снова зазвонил. На экране появилось имя Назара.
Я долго смотрела на него. Потом приняла вызов.
Несколько секунд он молчал. Потом сказал хрипло:
— Где ты?
