После гибели сына я растила троих внуков, но в его пустом доме встретила подростка

Она вышла в соседнюю комнату и принесла обувную коробку. Сняв крышку, вынула маленькую записную книжку.

— За три дня до гибели Максим заглянул под конец работы. Уставший, но улыбается. Сел вот так, напротив, — она посмотрела на Кирилла, — и сказал: «Зоя Романовна, закончим с этим — устрою праздник. У меня четверо детей, а я ведь недавно и не знал. Хочу к Новому году собрать всех вместе, чтобы и фамилия у всех была моя».

Кирилл опустил взгляд.

— Он просил выяснить, как добавить тебя в медицинскую страховку компании. Я записала сведения. Вот они.

Она раскрыла книжку и пододвинула внуку. Его имя, 17 лет, сын Максима Мельника. Кирилл взял её двумя руками и долго не отрывался от строчки. После разговоров о неизвестном подростке, добравшемся до чужого наследства, эта запись, сделанная при живом отце, говорила о другом: Максим занимался его делами, думал о нём, готовился привести в семью.

По щекам Кирилла пошли слёзы. Он стёр их плечом, так и не выпустив книжку. Зоя Романовна повернулась к плите, оставляя ему возможность успокоиться.

Когда она вновь села, я напомнила:

— Вы говорили, что сохранили документы.

— Они тут.

Из коробки появились подлинные расчёты, изменённые копии платёжных документов «БАЛ-сервиса», заверенные листы и сведения о регистрации.

— На эти страницы обратите особое внимание, — она отделила несколько листов. — Тимофей написал протокол собрания, которого не было. Получалось, что Максим там присутствовал и одобрил решения. Дата — ещё при его жизни, а на оформление бумаги подали после смерти. Здесь указано, кто подавал и когда. Всё поддаётся проверке.

Я придвинула документы.

— Вы готовы подтвердить это официально? Рассказать всё, как нам сейчас?

Зоя Романовна посмотрела в окно — дорожка во дворе уже подсыхала, — затем на Кирилла. Он по-прежнему бережно держал её книжку обеими руками.

— Раиса, мне семьдесят один год. Всю жизнь проверяла, чтобы в чужих бумагах всё сходилось. А теперь прячусь здесь, будто это меня не касается. — Она накрыла коробку крышкой и положила ладонь на мою руку. — Я буду свидетельствовать. Ради Максима и всех четверых его детей.

Обратно ехали в темноте. От дороги ныла спина, я устала, но впервые за долгое время словно смогла расправить плечи. Больше не мучила по кругу мысль, чем доказать, что сын никому не задолжал. На заднем сиденье лежали документы, и был человек, готовый объяснить их происхождение и смысл.

Кирилл время от времени оглядывался, будто проверял, не исчезла ли коробка. Я даже тихонько подпевала радио. Казалось, труднейшее мы уже выдержали.

В понедельник позвонил Степан Григорьевич.

— У меня две новости, Раиса. Бумаги поданы, показания Зои Романовны будем приобщать. Оспорить долг теперь гораздо больше шансов. И по действиям Дубровского разбирательство сдвинулось.

— А другая новость?

Он вздохнул.

— Вопрос о детях рассмотрят раньше. Назначено срочное обследование вашего дома. Специалист вправе прийти, не позвонив заранее.

Я посмотрела на календарь у холодильника.

— Насколько раньше?

— Готовиться нужно сегодня. Светлана представила новые материалы, в том числе снимки, где вы входите в офис Дубровского. Утверждает, что из-за конфликта вокруг компании вы подвергаете детей опасности.

Некоторое время я не могла ответить.

— Значит, он хочет отнять их наследство, а виноватой делаюсь я — за то, что пошла поговорить?

— Раиса, обстоятельства мы объясним. Сейчас главное — спокойно встретить специалиста и показать вашу повседневную жизнь.

Телефон остался у меня в руке. В комнате на полу лежали игрушки, на диване ждало разборки чистое бельё. Сердитый после наказания Павел сидел на лестнице. Лида измазала щёки бананом, а Кирилл за кухонным столом помогал Анне с уроками. Обычный день. Я уже представляла, как посторонний человек увидит всё это и отметит: тесно, порядка нет, бабушка не справляется.

Тут раздался звонок.

Женщине с папкой на пороге было около пятидесяти лет.

— Ольга Николаевна. Я пришла обследовать условия, в которых живут дети. Вы Раиса Мельник?

— Да.

Она предъявила удостоверение.

— Разрешите войти?

Я шире отворила дверь.

— Заходите. У нас сейчас обычный дом с детьми, в пять вечера. Порядок бывает примерно в три ночи, когда все уснут.